Вернуться к обычному виду



Блог Александра Левинтова

  
  • Архив

    «   Октябрь 2019   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4 5 6
    7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20
    21 22 23 24 25 26 27
    28 29 30 31      
Левинтов Александр Евгеньевич

Блог Александра Левинтова

Автор: Левинтов Александр Евгеньевич

Биографические данные
Родился в Москве в 1944 году. Отец окончил филологический факультет Московского пединститута имени Ленина (до войны) и Ленинградскую академию связи имени Куйбышева (после войны), фронтовик, мать – педагог-дефектолог. Имеет трех сестер и брата. В 1946 году семья переехала в Ленинград, в 1951 году – в Тамбов, а в 1954 году вернулась в Москву.
В 1966 году окончил Географический факультет МГУ по кафедре экономической географии СССР и был распределен в Институт географии АН СССР, где в 1972 году защитился. С 1973 по 1989 год работал в Союзморниипроекте, занимаясь перевозками грузов в загранплавании. В 1989 году перешел на работу в качестве ведущего научного сотрудника в Институт системных исследований АН СССР, однако через полгода оттуда ушел и долгие годы, до 2005 года избегал работать в официальной науке.
В 1988 году создал собственную Лабораторию региональных исследований и муниципальных программ. Важнейшие работы Лаборатории:
Программа рекреационно-хозяйственного комплекса дельты Дуная – 1988 год
Разработка и установление социально-экологического мониторинга в Горном Алтае – 1989-1990 годы
Исследование хозяйственной устойчивости различных конфессий в Горном Алтае – 1990-1991 годы
Программа регионального развития Крыма – 1990-1992 годы
Муниципальная программа города Шлиссельбурга и развитие туристского комплекса – 1992-1993 годы
Программа регионального развития городов долины реки Вуоксы – 1993-1994 годы
Программа регионального развития полиотраслевой фирмы «Фактория» (г. Кобрин Брестской области Беларуси) – 1994-1995 годы
В 1995 году эмигрировал в США, где преподавал в Monterey Institute of International Studies (MIIS), Defence Language Institute (DLI) в гор. Монтерей, Калифорния, в других университетах, а также журналистом, рекламщиком, гидом, развозчиком пиццы и т.п.
В конце 2004 года вернулся в Россию. Работает ведущим научным сотрудником в Академии Народного Хозяйства и Государственной Службы (АНХиГС) при Президенте РФ и доцентом кафедры экономической географии и социальной экологии Московского Городского Педагогического Университета (МГПУ)
Профессиональные занятия и интересы
Научные интересы: география транспорта, география морской торговли мирового хозяйства, теоретическая география, география рекреации и туризма, региональная география, география малых городов, местное и городское самоуправление; история – всемирная история, история городов и муниципий, история коммерческой и предпринимательской деятельности, история философии.
Член Российского Географического Общества, член International Society of System Science (ISSS), участник международных и российских конференций, член Европейского клуба экспертов местного самоуправления.
Научные публикации в России, США, Великобритании, Франции, Украине (более 300).
Философские интересы: участник Московского Методологического Кружка (ММК), участник и организатор организационно-деятельностных игр (ОДИ) и семинаров (около 150); организатор и ведущий Мистического семинара (1988-1990 годы) и семинара по пониманию (с 2005 года); автор и участник конференций по герменевтике (1990-1995 годы) и рефлексивному управлению (с 2007 года)
Литературные интересы: журнализм, более 1000 газетно-журнальных публикаций в отечественной периодике, в США, Канаде, Германии, Израиле, Украине, ведет постоянные рубрики «О чем не пишут российские газеты» и «К югу от Северного полюса» в газете «Запад-Восток» (США, Канада, Германия); поэт, писатель, эссеист.
Интересы в сфере образования: ректор корпоративного университета «ВИАНСА» (WeAnswer), автор статей по теории и методологии образования, преподавательская деятельность в средних школах и Центральной Музыкальной Школе при Московской Консерватории по классу географии, авторские курсы в Крымском госуниверситете (Симферополь), Таврическом колледже (Ялта), Высшей школе управления (Калининград), Школе культурной политики (Москва), Тольяттинской Академии Управления (ТАУ), Тольяттинском госуниверситете, Академии Народного Хозяйства и ГС, МГПУ, российско-английской школе экономических и социальных знаний (Шанинка), муниципальной академии (Москва) и др.
Важнейшие темы курсов:
- гуманитарная география
- география регионов мира
- теория культуры
- теория жанра
- элементарная философия
- семантика
- географические деятельности
- социальная география отдельных стран мира
- оргуправление
- антропотехника управления
- маркетинг и реклама
- история коммерческой деятельности
- герменевтика
Консалтинговые и экспертные интересы: участник экспертизы Долгосрочной программы развития зоны БАМ (1987 год), научно-общественных экспертиз по Байкалу и Одессе, экспертиз по малым городам и поселениям (Вистино Ленинградской области, Верховажье Вологодской области, Чегдомын Хабаровского края, Балей Читинской области и др.); методолог консалтинговой фирмы «Pension & Actuarial Consulting», бизнес-консультант ЗВИ (Москва), НПО «Исток» (Фрязино), частных фирм и компаний; участник выборных компаний (1993-1999 годы) в Москве, Шлиссельбурге, Приморском крае и Украине.
Спортивные интересы: олимпийский судья (1980 год) и национальный судья по стрельбе из лука
Важнейшие темы работ
«Небольшая Советская Энциклопедия» – социо-культурный памятник ушедшей советской эпохе
Проблемы антропогенеза и человека
Комментарии и толкования к Священному писанию
Футурология и фантастика
Проблемы культурологии, герменевтики и понимания
Работы с будущим
Страноведение и путешествия
Политология и конфликтология
Опубликованные книги
Жратва. Социально-поваренная книга. Минск. Элайда, 1997, 368 с. ISBN 985-6163-07-2
Метанойя. М., Полиграфикс, 1999, 224 с.
Американская Россия. М., Полиграфикс, 1999, 288 с. ISBN 5-93621-001-4
Из Америки о России. М., Полиграфикс, 2000, 288 с. ISBN 5-93621-002-2
Небольшая Советская Энциклопедия. В 3 томах. М., Полиграфикс, 2000. ISBN 5-93621-003-0 ISBN 5-93621-004-9 (1-ый том, 304 с.) ISBN 5-93621-006-7 (2-ой том, 336 с.) ISBN 5-93621-006-5 (3-ий том, 512 с.)
Выпивка и пьянка. Жизнь по-советски. М., Яуза-Эксмо, 2005, 352 с. ISBN 5-699-13024-1
Жратва. Жизнь по-советски. М., Яуза-Эксмо, 2005, 350 с. ISBN 5-699-12918-9
Лефевр В.А. М., Самиздат, 2006, 94 с.
Реальность и действительность истории. М., Аграф, 2006, 384 с. ISBN 5-7784-0322-1
В окрестностях пустоты. Поэтический сборник. М., 2007, 268 с.
Шпионская школа. М., Аграф, 2007, 256 с. ISBN 978-5-7784-0342-0
Книга о вкусной жизни. М., Издательство Ольги Морозовой, 2008, 312 с. ISBN 978-5-98695-034-1
Книга о красивой жизни. М., Издательство Ольги Морозовой, 2008, 288 с. ISBN 978-5-98695-032-7
До и после. Стихи из разных углов и мест. Рига, 2008. 217 с.
Основной кортеж произведений не опубликован и представлен на сайте www.redshift.com/~alevintov, а также в ежегодном «Пополняемом собрании сочинений» в CD-формате (ежегодное пополнение – более 200 новых текстов)


Александр Левинтов. Схематизация

Схематизация

Схема как организация пространства

Схематизация – организация пространства мышления (и только мышления?), нечто вроде лесов или каркаса, вокруг которого и разворачивается здание мышления, мыслительные конструкции. Схема, как и всякое другое пространство, должна отличаться максимальной незаполненностью, например, смысловой незаполненностью. Наши звуки и буквы бессмысленны, что позволяет нам создавать слова как тени и дубликаты смыслов. Платон утверждает, что изначальные смыслы были известны богам, но умалчивались от людей, и даны были нам людьми золотого века, элитой. Именно тогда и сложилось представление об элите (само слово «элита» возникло позже и Платоном не употреблялось) как о слое общества, порождающем смыслы.
Наиболее адекватным образом этой мысли является, на наш взгляд, яйцо: в ядре лежит смысл, включая потаённый смысл, далее, подобно белку, понятия (вещь переменчивая и подвижная, недаром говорится о понятийном облаке), а между скорлупой слов и понятийным субстратом – тонкая семантическая плёнка, плёнка сём, почти интернациональная и общеязыковая, например, сёма «ма» в слове «мама», имитирующая сосательный звук, характерна для большинства европейских языков. Тоже самое можно сказать о «корове», глаголах «мычать», «мяукать», «кукарекать», «куковать» и других подражательных словах и сёмах, более или менее внятных даже для не знающих языка.
Что организует пространство? – азимутальность или, по Ансельму Кентерберийскому, интендирование, без которого соблюдается состояние покоя, как его понимают покойники. Векторов азимутальности достаточно много, но актуально присутствует в человеке их счётное число. И как бы мы ни казались себе всесторонне развитыми личностями с богатым внутренним миром, честная интроспекция себя показывает нам в обычных ситуациях не более десятка таких векторов, а в экстремальных условиях – не более двух. Возможно, именно поэтому мы стремимся и жаждем экстрима: выбор из двух технически и этически гораздо проще и легче. Эта двоичность счёта мы недаром положили в основание всей электронной счетной техники, включая компьютер.
Помимо азимутальности важное значение имеет тема в её изначальном смысле (поименование). Тематический спот задает принципиальные границы пространства и его «окрас». Тематический арсенал представляется гораздо более разнообразным и богатым (на порядок или порядки), нежели азимутальный, но и он счётен и обозрим. Тематическая определенность – ключевым словом здесь является «определённость», за пределы и границы которой лучше не выходить. Именно определенность запрещает использование в схематизации аналогий (мы свободны от этого запрета, так как схематизацией не занимаемся).
Собственно, этой парой параметров схематизации и можно ограничиться. Достаточно полный набор азимутов и тем – предмет возможного в дальнейшем размышления.
Неудача О.Анисимова и А. Зинченко в методологии, А. Тененбаума в лингвистике заключается в том, что они попытались сколлекционировать и типологизировать собственно знаки-схематозоиды, создать схемо-азбуки, а не пространства для мышления и его порождений.  
Понятие и смысл: индуктивный контур мышления и понимания
Если понятия – единицы понимания, то смыслы – единицы мышления, точнее, мысли, находящие отзвук у других участников коммуникации. Существенная (но, разумеется, не единственная) разница между этими двумя интеллехиями заключается в том, что ресурсом мышления является коммуникация, ресурсом коммуникации является понимание, а ресурсом понимания является непонимание.
Так в коммуникации возникает индуктивный контур:
Игра «мышление-понимание» очень напоминает качели: помыслил и понял, понял и помыслил. Спекулятивность мышления распространяется вширь, сосредоточенность понимания – вглубь, но обе интеллехии в принципы неудержимы и неисчерпаемы.
Понимание, по нашему мнению [6,7], является первичной интеллехией относительно мышления. В процессе коммуникации понимание идёт от языка к сгусткам смыслов, равнозначных для коммуникантов, до рабочих понятий, общих для коммуникантов, и уже эти понятия служат основанием и материалом для мышления, выражаемого языком или схемами или иным другим способом, включающим в себя и язык:



Схема 1. Понимание и мышление в процессе коммуникации

Благодаря действию по этой схеме мы не только индуцируем мышление, но и приводим «скорлупу» нашего  языка в соответствие со строем наших понятий: наших как исторически сложившихся образцов и наших как ситуативно построенных, рабочих понятий, необходимых нам для взаимопонимания в совместной деятельности и коммуникации.
Согласно этой же схеме становится понятным механизм накопления понимания (герменевтический круг Шляермахера) и спекулятивности мышления. Питая друг друга, понимание побуждает мышление за счет вновь построенных понятий (креативно-конструктивное понимание) или втягивания культурно-исторических понятий (культуросообразное понимание), а мышление, выражаемое в языке, порождает новое непонимание, требующее понимания.

Схема и язык

По логике вещей и антропогенеза схема возникла раньше языка, поскольку язык вообще возник в рефлексии речи, если не был вменён человеку извне и, конечно, после разума (понимания, мышления и других интеллехий).
Схема оказалась первым средством коммуникации, когда членораздельная речь ещё не сформировалась, но потребность в коммуникации (а не трансляции сигналов и приказов) уже возникла.
За внешнее происхождение языка говорит тот факт, что язык нами нерефлектируем. Более того, лингвисты настаивают на том, что вопросы типа «почему?» и «зачем?», а также вопросы целесообразности в языкознании неуместны. Наиболее распространенная мимикрия этих вопросов отсылается в фонетику: «для благозвучия».
Язык, в больше степени, чем культура, практически не рефлексируется нами, поскольку мы, пользователи, являемся рабами собственного языка и в редчайших случаях задумываемся над тем, что и почему именно так говорим. Если бы мы изучали язык до освоения нами речи, мы бы постоянно сталкивались с такого рода вопросами, подобно тому, как мы сталкиваемся с ними при изучении другого, не речевого для нас языка.
Не меньше вопросов –  и к фразеологии, к тому, почему и каким образом закрепляются идиомы, общие выражения и другие окаменелости смыслов [4,8].
- поэты
- философы
- дети и тинейджеры
- кое-кто ещё

Поэты ищут и находят новые слова, понятия и смыслы по красоте их. Они вылавливают в мире звуков и «околояйцовом» эфире новые гармонии, как, впрочем, и музыканты. И лучшим словотворцем в русском языке заслуженно считается Велимир Хлебников и его футуристическая свита (Бурлюк, Маяковский и др.), но, разумеется, не только они творили и творят язык: Пушкин, акмеисты, символисты, обереуты, современные К. Кедров с супругой, Алексей Парщиков, Илья Кутик и Александр Еременко, поэты-формалисты СМОГа. А чего стоит такой нано-шедевр И. Бродского как «Чучмекистан»?  Активное словообразование и новые понятийные прорывы, начавшись с Биттлз и битников, стало традицией рок-поэтов и реперов. В немецкой поэзии достаточно упомянуть Гёльдерлина, Новалиса и Рильке, но, разумеется, они – не единственные.
Философом-новатором слова, безусловно, является М. Хайдеггер, введший такие, ставшие фундаментальными, понятия как Dasein (вот-бытие), Gegnet (данность) и многие другие.  Всей немецкой философии присуща эта игра словами, со словами, в слова. Ей мы обязаны такими понятиями как Mitmensch. И, конечно, невозможно забыть, что именно немец Мартин Лютер ввёл понятия Beruf (призвание) и Industria (трудолюбие).
Лидерами стихийного словотворчества и формирования новых понятий являются тинейджеры. Собственно, молодёжный сленг и есть фронт, вал новых слов и понятий, очень динамичный и подвижный. Очень важно, что почти все новые слова и понятия эфемерны – среди них в языке остаются немногие, но они и пополняют язык более всего. «Халтура» и «блат» закрепились в нашем языке с 20-х годов, «стиляга» появился в 50-е, «кайф» пришел в 60-е, «блин», «капец», «звездец» – в 90-е.
Весьма условно (пока?) к словотворцам, лингвогенераторам можно отнести компьютерщиков и среди них касту так называемых айтишников (IT-шников), интенсивно создающих русско-английский новояз с английскими словами и корнями и русской грамматикой и фонетикой.
Наконец, существовал и существует (но только в тоталитарных режимах) особое, партийно-политическое словотворчество, блестяще описанное Дж. Оруэллом в «1984»). По счастью, этот язык быстро омертвляется, и уже мало кто понимает, что значат такие слова как «единый политдень», «чистка рядов», «лишенец», «всеобуч», ВСХВ, ВСНХ, Наркомпрос, Вхутемас и Фортинбрас при Умслопогасе, «встреча прошла в дружественной атмосфере» (то есть безрезультатно), «морально устойчив и скромен в быту» ( то есть пьёт в меру и от жены не бегает).    
Мы пользуемся языком, многое не понимая в нём, а, главное, и не спрашивая себя о непонятном. Попыток понять и объяснить, увы, немного. А, пропуская непонятное, мы отказываем себе в мучительном удовольствии мышления. Нам проще чувствовать себя под диктатом собственного языка и тем индульгировать и непонимание и безмыслие: полная безответственность за те же деньги. Более того, это имеет и социальное значение: лозунги, клише, призывы – излюбленное средство идеологов и демагогов. Бессмысленное и безмысленное «Крым наш!» позволяет всем захлебываться от эйфории и отгонять от себя очевидные проблемы: «а зачем?», «что теперь с этим делать? и «как чувствует себя наш брат, у которого мы отняли воровским образом в его трудную минуту то, что сами когда-то отдали?».
Противоположностью элите являются придонные подонки, занятые смыслоуничтожением: Петрики, Сурковы, Димы, Вовы и прочая шантрапа.
Как ни странно, они необходимы как утилизаторы и ассенизаторы, санитары социума, только свое придонное место они должны знать, не высовываться и им ни в каком случае нельзя давать власть – это стало понятно сто лет тому назад, еще в 1917-ом.
И те и другие – явное меньшинство. Большинство, существующее ради, но и благодаря элите, вопреки, но и из-за подонков, относится к смыслопотребителям или смыслопользователям.
Это страта, составляющая около 85% населения, неоднородна и в свою очередь расслаивается на
- народ
- общество
- публику
- толпу
Начинаем всплытие…

Толпа – носители бессмысленного. Легко управляемы и внушаемы, поскольку сознание толпы ни на чем не крепится – куда подует, туда и понесет: «хейя, хейя! шай-бу! шай-бу! Крым – наш!» Толпа страшна своим единением: ведь каждый в толпе хотел бы украдкой стырить что-нибудь себе или хотя бы мелькнуть в экране хроники «в стране прошли многочисленные митинги в защиту русских ото всех остальных». Хосе Ортега-и-Гассет был прав: подонки (он называл их вождями) формируют толпу («массы»), ровно в той мере, в какой толпа формирует их. Нельзя представить себе Уралвагонзавод без Суркова, Суркова – без Селигера, Селигер – без Путина, Путина – без его спецнарода.  

Публика критически относится к бессмысленности и с удовольствием обсуждает толпу и подонков, чувствуя своё культурное, интеллектуальное и моральное превосходство над теми и другими. Максимум усилий публики – участие в протестном митинге. На Майдан с публикой можно не рассчитывать, хотя публика там и бывала по выходным. Публичны политические анекдоты, «поэты-гражданины» (с маленькой буквы), любой стёб и квартет И.

Общество обладает достоинством, честью и совестью, в чем и видит смысл своего существования. Общество внимательно и чутко прислушивается к голосу элиты и именно общество определяет: мысль элиты – это со-мысл, эта мысль разделяема обществом или глас вопиющего в пустыне, который будет услышан через пару-тройку генераций, когда будет уже безнадежно поздно.

Народ – носитель не только настоящих смыслов, но и смыслов прошлого и будущего, колыбель и питательная среда элиты. Народ без элиты – что спецнарод без Путина: а на хрена? Элита без народа – что Путин без спецнарода: а на хрена?
Порой – и это даже закономерно – народа в населении страны становится так мало, что народ и есть элита. Но какие бы Чуровы и ВЦИОМы не сочиняли разные лукавые цифры, народ и элита всегда есть, пусть даже только на нарах.

В своём лингвистическом рабстве мы доходим до собственного персонального рабства и находимся, ещё с античных времён, как утверждает А.Ф. Лосев в «Философии имени», в плену у собственного имени. Эта традиция, усиленная христианскими ритуалами, сохраняется и по сей день [1].
Как  меланхолически заметил Г.-Г. Гадамер в «Истине и методе», «мы утратили то наивное неведение, с помощью которого традиционные понятия призваны были поддерживать собственное мышление человека» (цитируется по [2]). Образно говоря, в схеме бытия и сущего Гегеля («Наука логики») понятия стоят за человеком, позволяя ему в рефлексии выделять из мутного потока бытия кристаллы сущего, а по мысли Гадамера, понятия из-за спины человека вышли вперед и теперь сами стали его средством и инструментом кристаллизации бытия, превратились в конструктивный материал экзистенции=бытия по эссенции=сути бытия.
Гениев золотого века давно уже нет, и словотворчество теперь несут другие:
Но, несмотря на словотворчество, смыслоформирование и многовековую понятийную работу, мы испытываем скорее диктатуру языка, нежели владение им – в отличие от схемы, возникающей в недрах нас. Невозможно объяснить, например, почему в словаре иностранных слов «солдат» (легионер, получавший во времена Иудейской войны вместо жалования право на продажу соли), «соль» (нота), «соло», «сольди», «солидарность» признаны иностранными,  а однокоренные с ними «солнце» и «соль» (пищевой продукт, выпариваемый из воды на солнце) – нативными . Дело ведь не только в возрасте этих слов в русском языке.
Язык нерефлексируем нами ещё и потому, что возник раньше нас, то ли как звукоподражание, то ли из жестов, то ли из междометий, то ли из шумов (теорий происхождения языка множество), но во всяком случае, языком (но не членораздельной речью) владеют многие до нас. И даже наше происхождение, возможно, выросло в том числе и из языка.
Язык, как это ни странно, может существовать вне культуры: эмигранты и потомки эмигрантов сохраняют родной язык как язык семейного и общинного общения, но теряют или вовсе не имеют материнской культуры. Точно также существует множество примеров свободного владения чужим языком при  полном непонимании и неприятии культуры, адекватной этому языку. Язык поддается периодизации, но гораздо в более лапидарной форме, чем культура. Как и культура, язык может быть типологизирован и поддается, как показал Ю. Лотман, самому тщательному и тонкому анализу.
Язык, однако, выполняет ещё одну функцию, отличную от функций культуры: он творит мышление и деятельность.  
Как и культура, язык имеет массу субформ: диалекты, говоры, жаргоны, сленг и т.п. (в культуре – местные, профессиональные, семейные и т.д. субкультуры).
Если культура, по мысли о. П. Флоренского, – один из смыслов истории и нашего существования, то язык – одно из средств его.

Схема и речь

Смена рациона питания и образа жизни предгоминидов имела среди прочих, одно важное последствие: глубокие ныряния и длительное пребывание под водой произвели еще одно анатомно-физиологическое изменение – дыхательные пути (трахея) и пищевод (горло) опасно сблизились и оказались намного ближе друг к другу, нежели у обычных приматов. Однако это рискованное изменение сделало возможным членораздельную речь.
До того все внутривидовое и внутристайное звуковое общение сводилось к сигнальной системе информации, не требовавшей ответных реплик, но построенной на безусловном и подсознательном понимании смысла команд.
Членораздельная речь возникла из гортанных и горловых рыков и потому представляла собой повеления в инфинитивной форме, аналоги современных «стоять!», «бежать!», «замереть!» и тому подобное.
То была, безусловно, информативная речь, еще не речение, а повелительно-побудительные камешки команд и их распознания (а не понимания).
Символические изображения на стенах пещер, картины охоты, играли роль обучения охоте молодых и разбору состоявшейся охоты (ретроспективная рефлексия), а также подготовке к предстоящей охоте (проспективная рефлексия). Строго говоря, это и были первые схематизации как средства самовыражения (интендирования, азимутации) для трансляции другим. Так возникла вопрошающая речь сравнения сигнификата (изображения) и денотата (реального объекта охоты): «это олень?»  – «это олень», «это кабан?»  –  «это кабан».
Третьим этапом информативной речи, завершающим ее, явился нарратив – описание происходящего или произошедшего. Даже до наших дней дошел жанр описаний у номадных народов: «что вижу, то и пою». Это сладостное узнавание нового мира, по-видимому, совпало с первым великим переселением народов: пик потепления уничтожил экваториальные леса либо сделал их проходимыми, и люди двинулись с гор Южной Африки (Великого Разлома) на север, к Средиземноморью.
Нарративная речь все еще не требовала ни будущего времени, ни действий – она была скорее онтологична и держалась в изъявительном наклонении. Но произошло нечто весьма существенное – речь перестала быть последствием анатомии и физиологии. Она стала развиваться уже по другим законам и причинам: гносеологическим, социальным и др. Как дети, люди называли предметы вокруг себя, включая себя в третьем лице, максимально объективируя мир и придавая ему статус божественного. Так, в дополнение к сугубо субъективированному сознанию, основанному на совести и внутренних переживаниях и интенциях, стало формироваться новое религиозное сознание объективно существующего Бога (богов) и мира. Люди первыми и единственными смогли вырваться из топи бытия в существование как бытие по сути. Судя по всему, это путешествие, пусть и полное опасностей и приключений, было беззаботным, но кончилось, как и все в человеческой истории, драматически: оседлый и осевший на землю Каин убил своего брата…
И именно оседание на землю, переход от gathering economy к produce economy породили коммуникативную речь, первым этапом которой стала объяснительная речевая операторика с причинно-следственными связями: мир предстал человеку не картиной, а процессом. Начался «детский» период бесконечных вопрошений «почему?» и столь же бесконечных ответов «потому». Мир стал «объяснябельным», а потому диалогичным, ведь вопросы требовали ответов не «это слон?» – «это слон», своеобразной игры в эхо, а внятного и продолжительного ответа.
И это требовало понимания, но только у вопрошающего и внимающего.
Взаимопонимание – следующий шаг коммуникативной речи как телеологической операторики с побуждениями к действию. Для этого оказались необходимы институты власти, построенные не на авторитете и силе носителя власти, а стоящими за ним атрибутами (Божественность власти, право и законы и тому подобное). Возможно, именно в это время и возникла лингвистическая потребность в будущем времени.
Так коммуникация обеспечила выход человека в мышление, а именно – в логику, онтологию и топику. Появились первые мыслители-проводники и поводыри в мире мышления. В отличие от сознания, в мышлении отсутствуют гендерные предпочтения: мышление стало всеобщим достоянием.
Речь стала речью, рекой, где мощные струи дискурса живут вместе с мельчайшими брызгами смыслов, речь стала длинной и полноводной и вместе с тем капельной. От слов человек перешел к слогам и семам, а от слогов – к буквам, хотя в некоторых языках, например, английском, буквы до сих пор являются слогами. Операторика обогатилась комбинаторикой: люди научились складывать из кубиков-букв слова – понадобился порядок букв, алфавит, данный людям, согласно мифологии, Гермесом Трисмегистом.
И сознание и мышление – можно хотя бы предположить пути и механизмы освоения их человеком, не в предлагаемой, так в другой гипотетической конструкции. Но понимание – оно появилось первым. Но как, когда и зачем-почему?, что легло в основу понимания? – Если оставаться в предположении, что Разуму потребовалось воплотиться в биологический материал и предоставить биологическому носителю шанс проникновения в совесть-сознание и мышление, то относительно понимания можно сделать лишь одно, весьма необоснованное суждение: понимание является принципом и признаком непокинутости и непокидаемости человека духом Разума.  
Будда и Иисус излагали свои учения не в стройной системе знаний или логик, не в непротиворечивых мыслительных конструкциях, а невнятными или многозначными (что почти одно и то же) притчами, которые можно и нужно понимать самыми различными способами. Учение, переданное Аллахом через Мухаммеда, еще более поэтично и многозначно – это что угодно, но только не система знаний или цепь доказательств. Вслед за Тертуллианом приходится признать: «Верую, ибо абсурдно» (но вот только не абсурдно, а заполнено и переполнено смыслами, позволяющими бесконечно интерпретировать тексты).
И если это так, если понимание – завет и обещание Разума не покидать человека, то становится понятным происхождение текстов Гермеса Трисмегиста, «Апокалипсиса» Иоанна, Майстера Экхарда, розенкрейцеров, Штайнера, Блаватской, Безант, Гурджиева, Успенского, других мистов и мистиков – эти тексты открывались им в понимании, а не знаниево или логически. Точно также становится очевидной бесконечность текста и смысл Талмуда, Каббалы и Мишны.
Техники понимания должны быть древнее техник знания. Сюда относятся и медитации, и интраспекции, и исихастия, и все виды рефлексии.
Когда мы исчерпаем понимание либо когда оно покинет нас (по нашей вине или по воле Разума), исчезнет и речь, и язык, и коммуникация – мы все замолчим, как «космические субъекты» Владимира Лефевра и – то ли дождемся конца света, то ли войдем в него, в свет, наконец.  
Но при этом надо признать (в рамках разрабатываемой здесь онтологической картины), что схематизация, с одной стороны, подталкивала и стимулировала развитие речи, а с другой, речь, совершенствуясь и разнообразясь, усложняла средства схематизации и сами схемы. Этот эффект и процесс реципрокности был и остается сильным катализатором разумности человека. Например, всякий, вступавший в методологическое сообщество, переживал этот почти ракетный взлёт своей разумности.

Схема и онтология

Схематизация – это не рисование человечков, других знаков и символов, линий, стрелок и прочих окоёмов. Как и онтологическая работа, схематизация – это вертикальный взлет, подъём. Для накопления знаний мы пользуемся пологими траекториями, где по абсциссе проложено время. В схематизации и онтологизации смена вертикали вверх на пологий подъём ощущается как падение.
Мы многое воспринимаем на слух: звуки, слова, гармонии, смыслы – схемы и онтологемы мы можем только видеть, потому что это – самое важное, но совершенно необязательное в нашей жизни.
Утверждается: неонтологизируемое не схематизируется.  
Разумеется, это требует обоснования.
Оно лежит в различении образования и просвещения.
Образование традиционно базируется на трансляции знаний, как правило систематизированных и предметно очерченных. Просвещение – процесс формирования онтологии. Оба процесса, и образование и просвещение, самостоятельны, общество может лишь предоставить шанс и условия для самообразования и построения личной онтологии (картины мира).
Если советский период отечественной истории характеризуется попыткой построения единой для всех онтологии (коммунистическая идеология, мораль и этика), а потому ещё сохранялось, например, от царских времен министерство просвещения, было мощное издательство «Просвещение», монопольно выпускавшее всю учебную литературу, существовала сфера просвещения, но уже не было просветительства и просвещённого общества, то коллапс СССР сопровождался и коллапсом просвещения. Непросвещённое образование по принципу своему осколочно и фрагментарно. Современные онтологические представления – не складывающийся в осмысленную картину пазл, клип-онтология, коротенькая и бессвязная.
Любая общественная формация схематизируется, переживаемая нами только характеризуется:
- бессовестностью
- бездельем
- цинизмом
- и безверием (напускное христианство, демонстрируемое нами, к вере не относится).
Принципиальные схемы рабства и феодализма, капитализма и рыночной экономики, советского коммунизма и «социализма», плановой экономики существуют в многочисленных вариациях, но происходящее в наши дни – мракобесие, «власть тьмы» и безобразная безóбразность, моральный и этический хаос.
Можно даже утверждать: нет онтологии – бессмысленно схематизировать, по той простой причине, что схема всегда несёт в себе онтологическое содержание.

Схема и рефлексия: схема как самоосвобождение

Сама схематизация осуществляется в рефлексии, в попытке понять собственное самоустройство.
При этом сама схема позволяет нам, отцепившись от нее, рефлексировать наше мышление и быть свободным от него. Без схемы мы бы путались в собственных ногах и мыслях.
Схематизация есть процесс, а схема – акт самоосвобождения.
Мы становимся демиургами: слов, смыслов, понятий. И это прекрасно понимали античные греки: их боги могли карать и наказывать, мстить и калечить судьбы людей, но они, бессмертные, не могли убивать человека, смертного, потому что он – свободен в своем мышлении, понимании, рефлексии, схематизации и словотворчестве.

Бытие и суть

Если иметь в виду, что суть – третье лицо множественного числа в презенсе глагола «быть», то само бытие – довольно мутный и нерасчленяемый поток, где прошлое, настоящее и будущее протекают сквозь нас хаотическими бурунами.
Говоря «бытие есть» (есть – третье лицо единственного числа в презенсе глагола «быть»), мы тем самым утверждаем однозначность и единственность и бытия и истинности этого бытия. Но утверждение «бытие по сути» есть признание и многобытийности и многоистинности – и в нас самих и в других личностях, людях, существах, субъектах и т.п. Это и есть подлинная космизация и одновременно это и есть разрешение самому себе на схематизацию.
Говоря «бытие по сути», мы не только оформляем свой личный космос и устанавливаем в нем Гестию, богиню Мирового Очага и Истины, мы утверждаем, что таких точек – множество, нам же принадлежит только одна, та, которой мы сегодня достигли (а завтра это будет, возможно, другая точка).
В этом смысле мы не свергли ни богов, ни Бога – мы стали сотворцами им или Ему.

Схема и онтология

Прежде всего, необходимо отличить мировоззрение и онтологию.
Мировоззрение – система взглядов и представлений человека о мире и своём месте в нём. Мировоззрение может быть религиозным, атеистическим, мистическим, философским, научным, инженерным, художественным, профессиональным и так далее. Человек может вполне совмещать в себе коллаж из нескольких мировоззрений, только со стороны кажущийся противоречивым: можно иметь научное, философское, материалистическое и профессиональное мировоззрение одновременно. Мировоззрение выражаемо – в правилах, точках зрения, убеждениях, ценностях, принадлежности и т.п. Мировоззрение допускает и такие крайности субъективизма как представление о мире, лишь приснившемся субъекту.
Онтология рассматривается здесь и как философская сущность и  как методологическое понятие.
В философии принято рассматривать онтологию в паре и в противопоставлении с гносеологией (учением о познании) и эпистемологией (частью гносеологии, учением о научном познании). В этом смысле онтология занимается проблемами мира за пределами и границами сознания, субъекта, Я.
К методологическому понятию онтологии гораздо ближе другой, более тонкий смысл философской методологии: изучение законов, общих и для объективного, и для субъективного мира. Такова, например, онтология природы и культуры человека.
Наконец, методологическая онтология рассматривается как конструктивная часть мышления, порождаемая логикой и порождающая логику. Основным содержанием методологической онтологии являются понятия в своей непротиворечивой совокупности.
В отличие от мировоззрения, методологическая онтология в принципе неописуема: либо у человека нет понятий – и тогда у него нет и онтологии, либо эти понятия есть, но их такое множество, что представить их просто невозможно. Тезаурус понятий подобен лексикону: мы не можем перечислить свой лексикон, но он представлен в нашей письменной или устной речи, он доступен для внешнего наблюдателя и коммуниканта.
Любая схема онтологична. Проверено на множестве примеров: если попросить аудиторию советских или постсоветских людей нарисовать схему оргструктуры любого предприятия или организации, все 100% рисуют сначала начальника, потом его заместителей, потом начальников подразделений и так до последнего клерка. Никому в голову не приходит, что всё может быть организовано совсем иначе и что невозможно тотально всё изображать  абсолютно одинаково.
Любая онтология не схематизируема, поскольку вытащить и объективировать не только свою, но и любую другую онтологию в поной мере невозможно.
Более того, любая попытка схематизации онтологии, своей или чужой, обычно заканчивается катастрофическим разрушением субъекта или объекта схематизации и переживается как личная трагедия или смертельное оскорбление.
 
Мета-схема: after и behind

Что будет, когда схема станет банальностью и анахронизмом на вроде клинописи? Иначе тот же вопрос? – вечна ли рефлексия мышления и понимания? Мне кажется, рефлексия сменится мониторингом (средством контроля без вмешательства в процессы мышления и понимания), а, стало быть, схематизация превратится в автоматизацию, где мы люди непосредственно не необходимы. Схематизация как организация пространства мышления и, возможно, понимания, превратится в рутинную операцию, предваряющую эти два процесса, как в ходе мировых войн артподготовка была рутиной перед атакой, как разведка – рутина перед сражением.
Что стоит и скрывается за схематизацией? Иными словами – каково предназначение схематизации или это предельно конечная работа, за которой уже ничего не стоит? – возможно, что за схематизацией стоит так часто упоминавшаяся здесь азимутация, если допустить мысль о том, что сначала выбирается направление и только затем – тематическое пространство, в котором пролегает это направление. Это кажется вероятным, если пространств в порядки больше возможных направлений.  Мы с ними с себя вериги схем и схематизации и предстанем перед собой и миром в своих оголённых наклонностях, интенциях, интересах и поползновениях воли.

Библиография

1.Антропонимика. М., Наука, 1970, 360 с.
2.Герменевтика: история и современность. Сб. статей. М., Мысль, 1985, 303 с.
3.Колесов В. – История русского языка в рассказах. М., Акалис, Гардарика, 1994, 169 с.
4.Кохтев Н.Н., Розенталь Д.Э. – Русская фразеология. М., Русский язык, 1986, 304 с.
5.Кронгауз М. – Русский язык на грани нервного срыва. М., Знак, 2009, 232 с.
6.Левинтов А.Е. – От рыка к речи. http://www.redshift.com/~alevintov, июнь 2008
7.Левинтов А.Е. – Непонимание как ресурс коммуникации. http://www.redshift.com/~alevintov, май 2009
8.Опыт этимологического словаря русской фразеологии. М., Русский язык. 1987, 240 с.

Александр Левинтов. Человек породил Вселенную

Человек породил Вселенную

(Немного позже светопреставления)

(интервью с автором “Космического субъекта” Владимиром Лефевром)



- Первый вопрос, если позволите: в основание работы положен сильный антропный принцип, который я понял так, что Вселенная может существовать только в условиях наличия ее разумного наблюдателя.

- Я бы уточнил, что такое антропный принцип и в чем его смысл, и в чем различие сильного и слабого антропных принципов. Когда космологи начали строить модели Вселенной, то оказалось, что этих моделей – великое множество и все они что-то описывают правильно. Проблема заключается в выборе так называемых начальных условий. Оказалось, что нет критерия, по которому отбираются эти условия. Антропный принцип – чисто методологический: давайте выбирать начальные условия такими, чтобы во Вселенной мог или с неизбежностью должен появиться разумный человек.

- Необязательно – человек. Может быть – существо? Или – разумный субъект?

- Ну, да, разумеется. И давайте рассматривать только такие модели Вселенной, в которых может и должен присутствовать человек. Слабый антропный принцип говорит о том, что в такой Вселенной он (в принципе) может появиться, но это необязательно, а сильный – это такие условия, при которых человек обязателен и необходим. Нет никаких более глубоких оснований выбора антропного принципа в качестве методологической основы. Это фундаментальное предположение

- В продолжение этого вопроса. Вы на него уже ответили, но давайте проверим еще раз: Вы утверждаете, что надо построить такую модель Вселенной, в которой человек бы присутствовал с необходимостью. Но в принципе, мы могли бы пойти по другому пути – создать такую модель человека, чтобы он с необходимостью присутствовал во Вселенной. А еще можно пойти и по третьему пути – пути создания единой, совместной модели человека и Вселенной, в которой человек присутствует с необходимостью.

- На самом деле я и иду по этому пути совместной модели. Но тут надо остановиться на самом методе моделирования.

Существуют разные методы постижения человеком мира и самого себя: это и философское рассмотрение, и анализ языковых и семантических систем, и религиозные озарения, и многое другое, что есть у человека. И есть один, специфический метод – научный, всего лишь один из множества возможных методов.  Его суть заключается в том, что мы строим между собой и реальностью мира некоторое опосредующее звено. Это и есть модель, схема, о которой мы, в отличие от реальности, должны знать все или полагать, что мы знаем все, и она должна быть очевидным образом очерчена.

- Идеальный объект Галилея – это модель или все-таки продукт редукции?

- Это – модель. Галилей и особенно Ньютон, который более ясно и осознанно это делал, превратили моделирование в основное средство теоретической научной работы. Они заменили реальный мир некими игрушками, в которых действуют, например, какие-то силы – в реальности никаких сил нет. Силы, о которых нам говорит механика, – есть некие концепты, которые очень хорошо описывают модели. У Ньютона была своя модель физического мира. Ньютон первым создал динамическую модель, в основе которой – учение Коперника, модель, полностью оторванную от реальности, в том смысле, что ее можно было рассматривать изолированно и даже улучшать.

Вернемся к главной теме. Вопрос состоит в том, чтобы создать модель мира, компонентой которой является модель человека. Конечно, при этом мы получаем довольно кукольный ландшафт с куколкой, представляющей человека. Это – необходимые условия научного исследования: эта схема должна освободить реальность, которую мы строим, от того, что мы можем назвать. То, чем я занимаюсь, – построение такого кукольного мира. А любая кукла, если она работает, например, заводная, имеет внутри себя всякие колесики, пружинки, шестеренки, батарейки. Вот я и описываю эти шестеренки, которые человеку, рассуждающему о человеке вообще, философски, наверно, совсем неинтересны. Но эти шестеренки – главное изобретение, потому что они объясняют нам, как это все связано и взаимодействует, каким законам и правилам они подчиняются,

Вы знаете, что я – психолог, строю модели человека. Вот я построил много лет назад одну формальную модель: человек в этой модели умел только одно – выбирать между Добром и злом. Модель работала – предсказывала разные вещи как в психологии, так и в социальной сфере. Речь идет об “Алгебре совести”. В принципе эта работа, если хотите, носила некий частный характер. У меня, конечно, были подозрения, что я вскрываю некоторые общие свойства человека как элемента универсума. Никаких гарантий, кроме желания, к продолжению пути вослед своим догадкам у меня не было.

И вот я неожиданно обнаружил, что эта модель человека по сути своей эквивалентна абстрактной тепловой машине. В той модели у человека был образ себя, образ образа себя и последующие образы. И был определенный формальный инструмент выбора между полюсами Добра и зла, инструмент для вычисления переживаний субъекта и т.п. Так вот, оказалось, что эта последовательность вложенных образов ведет себя так, как будто это – последовательность тепловых двигателей.

Впервые абстрактное понятие теплового двигателя было введено французом Карно в первой половине прошлого века. Он понял благодаря этому понятию законы термодинамики. “Тепловая машина” – это не та дымящая тепловая машина, которая есть, например, у паровоза. Это теоретическая конструкция. Она состоит из двух резервуаров тепла, предполагается, что один горячей другого, эта машина берет часть тепла из горячего резервуара и часть этого тепла превращает в работу. Открытие Карно заключалось в том, что, делая это, она должна часть тепла – с неизбежностью! – передать в холодный резервуар. Строго говоря, Карно оказался первым, кто четко сформулировал второе начало термодинамики. С помощью “тепловой машины”, в частности, удается рассчитывать к.п.д. машин и двигателей, ограничения, которые на них накладываются: Карно обнаружил, что тип горючего совершенно несущественен для определения эффективности работы тепловой машины. С физической точки зрения важно только отношение температур резервуаров“. Карно ввел понятие так называемой “обратимой тепловой машины”, к.п.д. которой максимален. Невозможно создать машину с к.п.д. выше, чем у обратимой при заданном отношении температур горячего и холодного резервуаров. Это и есть второе начало термодинамики в редакции и интерпретации Карно.

Представьте себе ряд палочек – это резервуары тепла с убывающей в геометрической последовательности температурой. Между каждыми двумя резервуарами мы ставим по тепловой машине. Каждая машина, забирая некоторое тепло из горячего резервуара, должна, согласно теореме Карно, передать часть забранного в более холодный резервуар и произвести некоторую работу. К.п.д. этой машины может быть меньше, чем у обратимой: она будет отдавать в холодный резервуар больше тепла, чем обратимая. Часть отданного в холодный резервуар тепла еще могла бы произвести работу. Таким образом, отдаваемое в холодный резервуар тепло делится на две части – то, что отдается с необходимостью, как в обратимой машине, плюс добавок, зависящий от несовершенства машины. В моей конструкции каждая последующая машина забирает из своего горячего резервуара (который совпадает с холодным резервуаром предшествующей машины) ровно столько тепла, чтобы произвести работу, которую недоделала предыдущая машина. Вторая машина устраняет дефект первой, третья – дефект второй и так далее.

Оказалось, что свойства этих машин таковы же, как и у формального субъекта: поэтому первая машина моделирует субъекта, вторая – образ субъекта, третья – образ себя, который есть у образа субъекта и так далее. Оказывается, ментальный процесс многократного и последовательного осознания себя подобен совокупности тепловых машин. Я решил исследовать этот вопрос более детально. Оказалось, что эта аналогия позволяет выводить формально до сих пор невыведенные законы психофизики. Предположив такой абсурд, что в нашей голове имеется последовательность тепловых машин,  мы приходим к выводу о возможности выведения очень тонких законов психофизики. Более того, эта модель позволяет их связать друг с другом и точно описать экспериментальные условия, в которых они применимы. Что очень важно, в эту модель, чтобы вывести эти законы, нужно добавить три цилиндра (каждый тепловой двигатель представляет собой одноцилиндровый мотор) Это очень простая вещь – трубка, в которой находится идеальный газ, для которого выполняется уравнение Клайперона, Оказывается, что цилиндр первой машины есть теоретический аналог перцептивной сферы субъекта, цилиндр второй машины есть образ перцептивной системы, и цилиндр третьей – осознанная модель образа. Эта аналогия оказалась не простой формально-математической аналогией, здесь появилась очень ясная связь между вещами, которые мы знаем, как описываются в психологии, которые проверены многочисленными экспериментами, в течение последних ста пятидесяти лет. А что это значит? -- Я могу себе представить следующую вещь: каким-то образом нейроны головного мозга имитируют (они могут многое имитировать) тепловые машины, форма существования которых и есть наш субъективный опыт, Фактически это – единственно возможная интерпретация, другая – мистическая: мы не знаем чего-то очень фундаментального, может быть это нечто находится в неизвестном нам измерении и пространстве.

В результате эволюции, в которую мы верим, возникли мы. В принципе есть две точки зрения. Либо этот процесс был предрешен и мир изначально был устроен так, чтобы мы в той или иной форме возникли, либо это некоторым образом случайность, вызванная спецификой. Тот факт, что наше человеческое сознание оказывается представимым с помощью столь фундаментальных законов, является аргументом в пользу сильного антропного принципа. Люди – одна из возможных реализаций субъекта! Я ничего не могу сказать о разумном субъекте. Я могу говорить лишь о чем-то, имеющем многократные образы себя, и, наверно, обладающим феноменом внутреннего мира. И все это связано с выбором между Добром и злом, потому что исходная аналитическая модель была связана именно с этим выбором. Получается такая немножко странная вещь: мы начинаем движение от морального выбора и вдруг приходим к фундаментальным законам физики.

- При работе такого набора тепловых машин происходит ли кумуляция дефектов?

- Видите ли, эта машина обозначена в столь общих словах, что все дефекты, которые есть, описываются одним способом – это та дополнительная энергия, которая в виде тепла отдается в холодный резервуар, пожалуй, можно сказать, только в этом заключаются дефекты  Именно этот дефект каждая последующая машина пытается исправить. Это Вы точно заметили – каждая последующая машина исправляет дефекты всех предыдущих, но у нее есть собственный дефект. Поэтому необходима еще одна машина, исправляющая этот дефект и так далее.

Вот, смотрите: соотношение работы и тепловой энергии, передаваемой следующей машине – оно убывает или является некоторой константой?

Каждая последующая машина совершает все меньшую и меньшую работу. Если мы устремим в бесконечность эту последовательность, то суммарная работа всех этих машин будет равна теплоте, забираемой первой машиной из горячего резервуара. Тут мне в голову пришла вот какая мысль: ну, во-первых, бесконечная последовательность невозможна, последний резервуар всегда должен иметь температуру выше абсолютного нуля Кельвина, согласно третьему закону термодинамики.  Это означает, что в принципе невозможно создать тепловую машину с к.п.д., равным единице. Есть и верхний предел – нельзя создать первый резервуар с очень высокой температурой. Таким образом, резервуары должны находиться в каких-то конечных пределах. В этой конструкции есть некая асимметрия. Тут есть самый горячий резервуар, который отличен от остальных. Обратите внимание – из каждого резервуара забирается столько тепла, сколько берется из предшествующей машины, а из  самого первого тепло только забирается. И я решил замкнуть эту конструкцию: я представил себе этот резервуар с таким маховиком, который трется о стенку резервуара и превращает свою кинетическую энергию в тепловую. А каждая машина из всех находящихся в цепочке, передает свою работу, превращая ее в кинетическую энергию маховика. Работу можно превращать в тепло. Получается такой замкнутый цикл: машины производят работу, передают ее в виде кинетической энергии маховику, который, за счет трения, переводит эту кинетическую энергию в тепловую. Если теперь предположить, что последовательность машин приближается к тепловому барьеру абсолютного нуля, но не достигает его, то нет никаких ограничений со стороны законов природы, чтобы этот агрегат начал стремиться к вечному двигателю. Конечно, согласно второму и третьему законам термодинамики, а также исходя из предположения, что существует верхний предел температур, вечный двигатель построить невозможно, поэтому это лишь приближение к вечному двигателю, стремление к бессмертию. Возникает чудовищное подозрение: мы добавляем резервуары, а чему соответствует каждый резервуар? – актам осознания. Субъект последовательно осознает себя: сначала он осознает себя, затем осознает образ себя, затем образ образа себя…и таким актам осознания соответствует работа этих тепловых машин. Подозрение заключается в том, что мы оказываемся в ловушке: представим себе, что мы не можем не осознавать себя – это означает, что теоретическим аналогом этого будет устройство, которое стремится стать вечным двигателем.

Механизм выбора между Добром и злом не зависит от того, что есть Добро и зло. В разных культурах разные вещи могут быть кодированы как Добро и зло. Пожалуйста, – и польза может быть кодирована как Добро, а вред – как зло. А, скажем, в российской культуре польза явно имеет негативный характер: “он слишком заботится о своем здоровье”, “он думает только о пользе и совершенно не думает о других вещах”, “он строит карьеру” – все это имеет в русской речи негативный оттенок отношения к пользе. В Америке точно такие же выражения окрашены уважением. Это совершенно не связано с работой жерновов совести.

В телеологическом подходе открывается совершенно неожиданная возможность. Если что-то предопределяется заранее, то законы природы могут быть подобраны таким образом, что некоторые зародыши того, что понадобится позже, могут возникнуть до того, как они понадобятся функционально. Что, если вот это вот свойство – сознание – есть та эстафета, которую мы, сами того не зная, несем. Сознание – это зародыш некоторого будущего процесса, а то, что оно имеет такую структуру, так это необходимо не для нас, а для того, кто или что будет в будущем. А что, если смысл сознания заключается лишь в том, чтобы разумные существа, подобно куколке бабочки, должны пройти некоторые стадии своего развития, и трансформироваться в итоге в огромные космические тепловые машины, акт осознания которых – это особый технологический процесс создания огромных тепловых двигателей и резервуаров тепла. Что это дает? Это дает определенным лакунам Вселенной возможность существовать почти вечно. Если у вселенной есть цель продлить срок своего существования, то она могла создать заранее особую совокупность законов, которые с неизбежностью приводят к созданию разумных существ, в которых сначала в латентной форме заложен этот двигатель, а потом он превращается в реальный физический процесс. Если это так, то это позволяет объяснить очень многое, а именно: это объясняет знаменитое Молчание Космоса.

Мы – наверняка не самая старая цивилизация. Наверно, цивилизаций было много. Среди них были и те, что возникли за миллиарды лет до нас. Казалось бы, как на цветущем лугу, они должны были бы присасываться к дешевым источникам энергии, которые мы видим в Космосе, и – развиваться. Как насекомые на лугу. Они должны были бы создавать заселенные миры. Издавать сигналы – радиосигналы, например; более развитые должны были бы демонстрировать какие-нибудь необыкновенные явления, где-то должны проноситься ракеты – все это должно было бы происходить, должны были быть какие-то признаки заселенности Вселенной. Конечно, можно сказать, что мы не понимаем этого, этих сигналов, но, наверно, такого объяснения недостаточно – уж не такие мы глупые, чтобы не различить искусственных сигналов.

Но если это так, если такая физико-космическая медитация является законом природы, то финальное состояние любой достаточно развитой цивилизации – превращение в космического субъекта, который стремится осознавать себя многократно и который автоматически должен выделять вовне все меньше энергии. Это такой космический саркофаг. И обнаружить его очень трудно – он не тратит энергии, чтобы кому-то что-то сообщать – он сам в себе и для себя. Вот какова картина.

- Да. Она, я бы сказал, необычна. Чем разумней и древней цивилизация или Космический субъект, тем он молчаливей и невнятней для нас.

И вот здесь есть две части. Одна из них отражена в книге, другая – нет. Я обнаружил, что музыкальные интервалы, которые используются в классической музыке, именно те сложные наборы, выводимы при очень простом предположении относительно тепловых двигателей, То есть эти интервалы выводимы из чрезвычайно общих предположений, а не таких, например, что у человека есть слух, что он родился в земных условиях. Достаточно предположить, что есть такие тепловые машины – и это означает, что музыкальные интервалы доступны космическому субъекту не только в земных условиях, но и в любых других. Тогда стоит вопрос – попытаться обнаружить эти интервалы в Космосе. В соответствии с нашей моделью система музыкальных интервалов есть отражение внутренних переживаний, это есть проекция внутренних переживаний, которые позволяют людям восстанавливать свои переживания, переходить в состояния, подобные переживаниям того, кто сочиняет музыку. Мы должны предположить, что космические субъекты на своих ранних, еще несовершенных стадиях, когда они еще не лежат в своих гробах, могут обмениваться информацией о своих состояниях. И их сообщения могут быть подобны нашей музыке.

Я высказал эту идею довольно давно. Но она не получила никакого резонанса, поэтому я решил поискать музыкальные системы сам. И обнаружил очень занятное соотношение в допплеровском спектре объекта SS433. Должен заметить, что к этому многие отнеслись всерьез, потому что сам по себе этот объект очень необычен.

Спрашивается, а могут ли космические существа обмениваться не только музыкой? Может быть, они могут обмениваться характеристиками своих тепловых машин? Как это сделать? – Оказывается, что тепловые машины характерны тем, что их работа, интерпретируемая как переживание образов себя, подчиняется очень интересному закону, так называемой двойной геометрической прогрессии. Что это такое? – например, берем два числа 5 и 6 и потом будем умножать каждое из них на 2, получается, что третий элемент – 10, четвертый – 12, пятый – 20, шестой – 24 – принцип понятен? Члены, идущие по нечетным номерам, образуют одну геометрическую прогрессию, по четным – другую. И передав вот такую двойную геометрическую прогрессию, можно передать практически всю информацию об устройстве тепловой цепочки. Представим себе, что какие-то космические субъекты посылают друг другу информацию таким образом. Это означает, что мы можем попытаться найти в потоках информации из Космоса коды, имеющие легко расшифровываемые послания, Однако трудно себе представить какой-либо чисто физический процесс, порождающий именно такие сигналы. Поэтому обнаружение двойной геометрической прогрессии может рассматриваться как очень серьезный аргумент в пользу искусственности источника информации.

-Давайте поговорим о Великой Коррекции – это ведь самое замечательное место в книге.

- Да, эта идея относится к романтическому каркасу книги. Мне очень хотелось рассмотреть такую ситуацию, и я даже объясню, почему. В основе всех моих спекулятивных соображений лежит предположение, что у Вселенной есть некая цель – продлить время своего существования. Рефлексивная система есть некое орудие бессмертия. Я уже говорил о космологии. Эта наука позволяет сегодня объяснить многие явления, но существует до сих пор неразрешенная проблема: как возникают сравнительно большие сгустки материи?

Давайте представим, что уже тогда, по неизвестным нам причинам, возникают космические субъекты. Рассмотрим следующую задачу: могут ли эти субъекты вести себя таким образом, чтобы избежать Ранней Катастрофы? – Я предложил сценарий, при котором наиболее развитые из них выбрасывают материал из ядер своих галактик, чтобы предотвратить появление огромных черных дыр. Субъекты разряжают систему – они уменьшают энтропию всей Вселенной. Здесь возникает вот такой чудовищный вопрос: Вселенная, судя по всему, – бесконечное пространство, мир не замкнут, по последним сообщениям наблюдателей, а открыт. Процесс борьбы с черными дырами осмыслен, только если он идет в рамках всей Вселенной. Может ли быть бесконечным число разумных существ? И как они могут действовать согласовано? Конечно, договориться могут только ближайшие соседи. Расстояния могут быть такими, что для преодоления их свету понадобится больше времени, чем прошло с момента возникновения Вселенной.

Это должен быть некий моральный принцип, основанный на бесконечной честности. Наиболее подходящей мне показалась формулировка нравственного императива Иммануила Канта:



Существует только один категорический императив, а именно: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом.



Каждый из этих субъектов должен руководствоваться этим императивом. И он должен приступать к Коррекции независимо от того, есть у него информация о других или нет. Бессмысленно, если все будут участвовать в этой Коррекции. Необязательно, чтобы в таком проекте участвовали все. В книге я предположил, что достаточно одного процента цивилизаций. Предполагается, что интеллектуальное могущество этих Космических Субъектов таково, что они могут рассчитать необходимую долю участия. И каждый из них бросает жребий – с бесконечной честностью! – и с вероятностью того, что в 99% случаев он не будет принимать участие в проекте Большой Коррекции и в 1% – что будет. Таким образом, если в мир внедрен категорический императив, по всей Вселенной идет процесс Великой Коррекции. Моральный принцип превращается в физический закон. Первичны и те и другие. И это основа сильного антропного принципа. Я говорю: возможно, существует всего-навсего один закон, имеющий и моральный и физический смысл как совпадающие.

Онтологический музей

А.Левинтов. Зачем человеку совесть?

Зачем человеку совесть?

Различать Добро и зло могут все живые организмы, как одушевленные, так и неодушевленные: растения помнят тех, кто зло обращался с ними и всеми силами и способами стараются ответить тем же: цепляются колючками, издают неприятный запах, а. если не могут этого, то просто чахнут и гибнут. На Добро они отвечают Добром: пышно цветут и плодоносят, благоухают и т.п.

Способность к различению Добра и зла присуща всему живому и, более того, является этическим основанием Космоса и мироздания. Эта способность фундаментальна для совести, но только ею совесть не описывается.

Над этим фундаментом – нравственный императив, выведенный Кантом, но формулировавшимся до него многими другими мыслителями, учителями и священниками:

«поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»

Или, что то же самое:

«поступай так, чтобы человечество и в твоем лице и в лице всякого другого всегда рассматривалось тобой как цель, но никогда только лишь как средство».

Категорический императив имеет такой же всеобщий, вселенский, космический (а потому не преодолимый и не обходимый ни через какие лазейки) характер, но распространяется исключительно на человека и человечество, минуя и оставляя без внимания всё остальное живое.

Наконец, в структуре совести имеется высший слой, без которого совесть и не является совестью, но который невозможен без двух нижележащих – индивидуальный универсум совести.

И в английском, и в русском языке и в большинстве европейских (=христианских) языков понятие совести предполагает некоторую совместность человека и Бога:

со-весть (весть и канал связи между Богом и человеком)

сonscience – (science – наука) английский

Gewissen –  (wissen – знать) немецкий

сonscience – французский

сoscienza – итальянский

и так далее.

Понятие «совесть» созвучно и по смыслу и фонетически с «сознанием»:

со-знание (совместное знание)

consciousness – английский

Bewußtsein – немецкий

сonscience – французский

conoscenza, sensi – итальянский

В отличие от «сознания» и «совести» не предполагает никакой совместности и достаточно сильно различаются в языках, за исключением немецкого и русского, где в основе лежит «мысль», но не надо забывать, что многие интеллектуальные понятия в русском языке – калька с немецкого:

мышление

awareness, mind, mentality – английский

Denken, Denkweise – немецкий

faculté de penser – французский

facolta mentale, pensiero – итальянский

Само «мышление» в понятие «совести» не входит, но без совести и сознания невозможно. Мышление, в отличие от совести и сознания, креативно, и только оно изо всех интеллехий человеческих креативно. Мы только в мышлении – со-творцы, по Образу Божию. Мы только в мышлении составляем с Ним индукционный контур, порождающий новые сущности, именно для этого мы и нужны ему, и существуем, пока можем творить или пока не создадим Навигатору замену себе, после чего можно спокойно раствориться и исчезнуть.

Да, мышление не оперирует и не выбирает между Добром и злом, да, мышлению не нужен нравственный императив, но для того, чтобы мышление не превратилось в своеволие или не стало орудием зла, нужна совесть, нужна непрерывная связь с Богом, довлеющая над нами и нам не подчиненная.

С практической точки зрения это значит: технически нельзя быть творческой личностью и мыслителем, если игнорируешь выбор между Добром и злом, если не подчиняешься нравственному императиву, если не слышишь и заглушаешь в себе голос совести.

Нельзя технически и онтологически.

А. Левинтов. "Загадка Христа"

Не знаю, как у других, а у меня, может быть, в силу атавистических иудаистских представлений, но идея Бога связана либо с невидимой волей и силой, либо ассоциируется с Иеговой, Богом-Отцом, но лишь в последнюю очередь – с Иисусом Христом.

Еще более сложно вписать мне Иисуса в онтологию антропогенеза и космогенеза, что, строго говоря и руководствуясь сильным антропным принципом («Вселенная устроена так и таким образом, что человек присутствует в ней с необходимостью»), является единым процессом.

Для того, чтобы сформулировать своё недоумение по поводу присутствия Христа, мне необходимо ещё раз восстановить эту онтологию.

Разуму (разумному субъекту), творящему мир, необходим мыслительный, креативный индукционный контур, состоящий из Него, Навигатора и воплощения (В.А. Лефевр «А если Платон прав?»). Выбор биоидного материала воплощения, конечно, не случаен, но временен.

Критерием надежности выбора биоидного носителя мышления и креативной способности, была несовместимость этой плоти со средой и ходом эволюции. Именно поэтому выбор пал на вид приматов, обреченных на вымирание.

Ситуация в ареале обитания этого вида оказалась катастрофической. Шёл разгар очередного, для нас – предпоследнего (последний только начинается) Global Warming, Глобального Потепления. Леса, степи, саванна Южной Африки горели и задыхались в дыму, пищевая база – подорвана. Виду пришлось стаями отступать к горам и каменистым предгорьям, лишенным растительности или с весьма чахлой и разреженной растительностью, бесплодной, но пожаробезопасной, в естественные пещеры, защищавшие от непогоды,.  

Предгоминидам пришлось кардинально изменить рацион. Теперь они были вынуждены добывать пищу в горных озерах. Ловкости для ловли рыбы было еще недостаточно, поэтому в пищу пошёл бентос, придонные растения (водоросли) и животные (ракообразные, створчатые моллюски, гологовоногие и т.п.). Для их добывания пришлось осваивать ныряние, что привело к двум капитальным последствиям:

- гортань и глотка оказались в опасной близости друг от друга, но именно эта близость позволила перейти к членораздельной речи; поистине – язык создал человека;

- ныряние привело к прямохождению (существует версия, что прямохождение возникло из-за сильного прореживания пожарами лесов и саванны, что заставило приматов перемещаться от дерева к дереву выпрявшись, чтобы видеть хищников и ориентироваться в густой и высокой траве, но эта версия представляется менее убедительной).

Трагическим следствием прямохождения стало изменение менструального цикла у самок и частые смерти их при родах («в муках будешь рожать!»). Самки оказались в дефиците, по сути невосполнимом. Ни один ресурс не был ограничением жизнедеятельности стаи, кроме репродуктивного, самок: межродовые, межстайные стычки за самок (правойны) проблемы не решали, так как ситуация в проигравшей стае резко ухудшалась, а в стае победителей улучшение носило весьма временный характер.

Дефицит самок – и это характерно для многих видов стайных и стадных животных – привёл к гаремной социальной организации. Вокруг взрослых и наиболее сильных самцов, альфа самцов, сплачивался гарем самок, а по периферии бродили и рыскали молодые самцы, обуреваемые физическим и сексуальным голодом. Шла непрерывная внутривидовая борьба альфа-самцов с молодыми, что по законам эволюции обрекало вид на неминуемое вымирание. Трёхзвенная социальная структура характерна для многих стайных животных: волков, собак, ластоногих, птичьих стай. Характерна она и для человека при его озверении. В статье психолога Самойлова «Тюремный социум» утверждается, что структура «вор-мужик-козел» необычайно устойчива и способна к почти мгновенному воспроизводству. Трехзвенная социальная структура характерна также для армии и, по мнению Самойлова, для советского общества. Классическая трёхзвенная социальная структура называется обычно троглодитской: вождь-воин-страж, при этом «вождь» – альфа-самец, «воин» – гарем с детенышами и «страж» – молодые самцы на периферии стаи как социума.

К этому следует добавить, что и физические кондиции  предгоминидов отличалиль крайней невыгодностью. Это наглядно описано в античном мифе о титанах Прометее и Эпиметее, которым было поручено оснастить всё живое. Старательный, но недалёкий Эпиметей слабым давал быстрые ноги или крылья, сильным – мощные зубы и когти, мелким – способность принимать любую окраску, крупным – толстую шкуру и т. д. Прозорливый лоботряс Прометей присоединился к своему брату, когда уже всё кончилось: и клыки, и перья, и шкуры, и когти, и прочие природные средства защиты и нападения, но неоснащенным остался только человек. И Прометей дал беззащитному человеку то, чего не было у других: огонь и ремесла.  

Замысел Навигатора начался здесь.

Он вмонтировал в некоторых молодых самцов аутизм – одновременно болезнь и креативность. Аутизм выражается в том, что человек видит мир  не как то, что есть на самом, а то, что хочет видеть человек (собственно, это и есть креативный процесс).

Инфицированные аутизмом молодые самцы стали обнаруживать: в отличие от физического, сексуальный голод может удовлетворяться за счет воображения. Они рисовали в своем воображении желательную для себя картину: как они убивают альфа-самца, захватывают и овладевают самкой, достигают с ней блаженного состояния… Достаточно только отойти от стаи, уединиться и предаться собственным сексуальным фантазиям. Со временем они поняли, что это «кино» можно крутить и в обратную сторону – и вот тогда они с некоторым изумлением обнаружили, что убивать альфа-самца, своего отца, необязательно. И ими овладело чувство стыда и раскаяния, в них проснулась совесть, как принципиально человеческое сознание, как разделение и отличение Добра и зла.

Они были молоды, в постоянных междоусобицах и грызне вокруг гарема не участвовали, а потому были сильны и здоровы, удачливы в добывании пищи, а потому авторитетны в стае. И они первыми овладели членораздельной речью. И первым их словом стало «не убий [отца]!». Ведь «в начале было Слово». Первого, кто произнес это слово, звали Адамом, а, возможно, он был и не первым, но самым убедительным и запоминающимся. Они, носители совести и речи, жрецы, вовсе не претендовали на роль вождя и лидера стаи, они заняли свою, новую позицию, тем самым создав так называемую бушменскую, четырехзвенную социальную модель: «вождь – жрец – воин – шут».

И предгоминиды стали людьми, носителями совести и духовных ценностей, с новой социальной организацией, они стали не только тварями по подобию, но и творцами по образу своего Навигатора. Они замкнули контур мышления и творчества и тем самым заключили со своим Навигатором первый Завет. Этот контур, несмотря на свою ухищренность (а, может, именно из-за своей ухищренности?), оказался весьма неустойчивым и потому понадобилось несколько Заветов: Всемирный Потоп и Завет с Ноем, Исход и Завет с Моисеем, Завет с Буддой. Христом и Магометом. И каждый из этих Заветов – с небольшой компактной группой людей, а вовсе не со всем наличным человечеством.      

Я понимаю миссию Моисея, Будды, Иисуса как Учителя, Магомета, давших Учение. Были и другие вероучители, но никто из них не провозглашался Богом, кроме Иисуса. Зачем? Как воссоединение Навигатора и плотского носителя? Это – неудачная попытка эксперимента по созданию Бого-человека или в этом есть иной смысл? Но – почему это в единственном экземпляре и почему сам же Навигатор отдал Христа на казнь и смерть? Чтобы продемонстрировать несовместимость навигационности и биоплоти? Но тогда зачем эти миллиарды христиан?

И самое капитальное недоумение.

Даже нам очевидно и понятно, что человеческая плоть ненадежна и малоэффективна, а потому контур с нами не может рассматриваться иначе, как временный. При этом мы сами, последовательно, всей своей историей, являемся собственными могильщиками и готовим себе более надежную, более разумную замену. Уже сейчас компьютеры и роботы вполне сопоставимы с нами по своим интеллектуальным способностям и возможностям, мы уже владеем математическим аппаратом совести и морального выбора («Алгебра совести» В. Лефевра), наша смена обещает овладеть творческими потенциями и механизмом самовоспроизводства.

Мы уйдем в небытие, как ушли туда же, примерно 4 миллиона лет тому назад, предгоминиды, наши предки и предшественники.

Но зачем тогда Бого-человек по имени Иисус Христос?  Ведь реально – мы не восприняли его мораль и Учение. Его Завету мы не следуем ни по одному пункту, положа руку на сердце. Зачем Он нам был дан и зачем Он дан каждому из нас, христиан? Как укор? Или…?

А. Левинтов "Детство о смерти и бессмертии "

А. Левинтов "Детство о смерти и бессмертии "


Существует множество временных градаций дества. Наиболее простая и очевидная:

- младенчество (40 месяцев от рождения, период невинности и неразотождествения себя и мира)

- ребячество (4-9 лет, когда человек включается в трудовую деятельность; слова «ребёнок», «раб» и работа» -- однокоренные)

- отрочество (10-12 лет, теперь чаще говорят раннее тинейджерство)

- подростковый возраст (13-16 лет, среднее тинейджерство)

- юношество (17-20 лет, позднее тинейджерство, за которым следуют взрослость и зрелость).

Наиболее важным и интересным является, безусловно, младенчество, но в данном тексте речь пойдет практически о всех ступенях детства.

 
Детские игры в смерть

Детство не боится смерти, но она очень любопытна.

Одна из первых игр во все времена и у всех народов – прятки, настоящая имитация смерти. Как, впрочем, и жмурки. И почти все детские игры – игры в смерть. Мы прячемся, играем в «замри, умри, воскресни», во врача – и это все о смерти, в имитации смерти. Детская мысль все время крутится вокруг смерти, ища в ней убежище, справедливость, спасение. Мы уходим или убегаем из дому, порой далеко, почти всегда без всяких идей и целей, инстинктивно разыгрывая собственную смерть, Нас легко увести любому – мы следуем за ним с доверчивостью как за своей смертью. Мы глотаем всякую гадость: кнопки, лекарства и яды, чтобы умереть, хотя бы ненадолго и понарошку. И наши сны, наши самые сладкие сны – про нашу смерть. Мы уходим в нее как в себя, потому что для нас она и есть мы сами, уединенные и сами по себе, внутри себя. Нам кажется, что мы всегда можем вернуться из смерти к людям, но только один раз, поэтому мы никогда не повторяем одну и ту же попытку: а вдруг не вернемся? Детские игры и мечты о смерти – от недостатка любви в этом мире и от нехватки совести в нас самих. И потому мы так нуждаемся в жалости. Ужаленные, мы начинаем плакать и в слезах забываем о смерти. Потому что жало любви и жало нашей совести так сродни ядовитому жалу смерти. А потом все это стихает, становится не столь значимым и даже призрачным: и любовь, и совесть, и смерть.

Раннее детство кончается, когда наступает страх смерти.

Детский опыт смерти

Впервые я столкнулся со смертью, когда мне было четыре года. Наша соседка тетя Нина Мартынова и ее дочка Оля пригласили нас, двух моих старших сестренок и меня, на елку нового, 1948 года.

Они были очень похожи друг на друга, только одна большая, а другая маленькая: голубоглазые блондинки с длинными, необычайно красивыми волосами. Кожа настолько прозрачная, как крымское яблоко кандиль синап. Посмотришь на просвет – и видны косточки внутри яблока. Такие неземные и полупрозрачные существа. Они все еще ждали своего Летчика, пропавшего без вести в недавней войне.

Невысокая елка была украшена самыми дешевыми, по цене сахара, конфетами – подушечками с капелькой повидла внутри и яблоками кандиль-синап, ровно по количеству детей, четырьмя.

Я весь вечер влюбленно и завороженно смотрел на Олю Мартынову, и потом она еще много раз снилась: как мы дружим, как катаемся по склону цветущего суходола, как греемся под солнышком.

Весной они обе умерли от голода. И во мне навсегда затаилась печаль смерти. И еще – страх голода.

Следующая смерть коснулась меня, когда мне уже было пятнадцать: умер мой любимый дедушка Саша. Я долго корил себя, что не плачу и ничего не испытываю, как все. И только когда стали выносить гроб, меня прорвало каким-то бесконечным и бездонным горем. И я почувствовал, что с этим громким и безудержным плачем из меня исходит нечто плохое и злое, накопившееся во мне…

Я – исследователь. И один из постоянных объектов моих исследований – кладбища.

Изучая захоронения на старых московских кладбищах: Измайловском, Преображенском, Калитниковском, Немецком, Ваганьковском и других, я заметил, что практически отсутствуют захоронения 30-х годов. Как будто люди не умирали в это десятилетие.

А они умирали – но, по большей части, не дома  и не в больницах – в ГУЛАГе, вдали от своих родных и близких. Но это означает, что и дети тех лет не видели ни смертей, ни похорон. Они не видели этого горя.

И в те же годы по стране шел голодомор, и в деревнях люди вымирали повально. И дети, пережившие эти массовые смерти, как и городские дети, не видевшие смерти вовсе, не боялись ее.

Это было страшное поколение – оно не боялось смерти. Именно этим поколением страна и воевала. И шли безропотно на смерть миллионы и миллионы, и мысль «всех не перестреляют» была всеобщей. И только за одно это Сталина надо выкорчевать из-под кремлевского забора, судить и предать вечному проклятью.


Детям свойственно мифологизировать. Надо при этом иметь в виду, что изначальный смысл древнегреческого слова «миф» – рассказ об истинном.  В мифе заложена память не о событиях, а об этических и нравственных подоплеках этих событий. В библейском мифе о Потопе, например, важно, не откуда и куда плыл Ковчег, а почему Бог решил всех утопить и за что Он оставил в живых Ноя с потомством.

Детям свойственно мифологизировать и верить в мифы, потому что у них некоторое время, примерно до сорока месяцев, еще теплится неясная память о том, откуда они пришли в эту жизнь, у них еще хранится дежавю об иносуществовании в другом, летающем мире. И это знание – тайное, секретное и очень-очень важное.

Я был в том возрасте втайне убежден: и я и все люди рождаются бессмертными. Но своими плохими делами они сами себе сокращают свое бессмертие и никакими добрыми делами этого не исправить (добрые дела делаются, потому что их приятно делать). И первое совершенное и осознанное мною злое дело – я все еще помню этот эпизод из своей ранней жизни! – породило горестную и печальную мысль: «Вот, теперь и я когда-нибудь умру».

 
Проблемы предстоящего

К концу текущего века, а, возможно, и ранее, бессмертие станет массовым явлением. Что произойдет с периодами жизни человека и, в частности, его детства? Сдвинутся ли они или сохранятся? – Если честно, это не самое интересное – инфантилизм лишь тренд современного человечества. Но что произойдет в сознании детей в связи с исчезнувшей смертью и возникшим бессмертием?


Запахи детства

Детство пахнет станиолью,

маминым кухонным фартуком,

портупеей, потными солдатам,

дровяным сараем, половодьем,

льдом по реке и сугробами снега,

картошкой на рыбьем жире,

кислыми сайками, недопеченными

от быстрого поедания,

клопами по стенам, керосиновой лавкой,

мышиным пометом, слепыми котятами,

черемуховыми вечерами,

сиреневыми сумерками,

а позже – пылью акаций,

осенними клумбами ярких цветов,

а потом –

замерзшими узорами окон,

ранним огнем бересты и

продрогшими дровами,

а летом –

пиявками, тиной, прокисшим

поносом младенцев, банками,

стрептоцитом, кровью из десен,

гремящими танками и жмыхом на подводах,

раскаленными шпалами, горячим асфальтом,

ножной бормашиной, грибами во мху,

скошенным сеном, шмелями и кашкой,

бледной смертью в немощном венчике цветиков.



Каждый из этих запахов,

ударяя в нос, бьет по нерву,

отвечающему за счастливые слезы

и слезу покаянья, всего лишь одну.

У каждого, кто тогда выжил,

было по-своему детство.

Теперь мы редко верим,

что оно было или может вернуться.

Мы редко и скупо плачем об этом.

Нам некогда.



Детство пахнет смертью,

А, может, бессмертьем

И станиолью...

 Марина, Калифорния, июнь 2000

Ленинградское детство

чад картошки,

жареной на рыбьем жире,

подушечки по 9.50 за кило,

хлеборезки в конце

бесконечной очереди,

скрип железных кроватей

по восполненью военных потерь,

серые, цвета сталинской

бесконечности, сотенные,

четыре полотнища в месяц

капитану войск связи

на семью из шести человек,

Мариинка и сладкие сны

под стихи о прекрасной Царевне,

бесконечные кори, прививки,

рахитичное детство целой страны,

из цинготных десен

выпадают любые зубы,

в бане очень жесткое лыко

и холодные души,

но крепкий пар,

тяжелые шайки,

серого цвета обмылки,

вошебойки и пестрый

армейский футбол,

клумбы с толстыми цветами,

жирными и сочными,

как несуществующее мясо:

георгины, настурции, ноготки и табак,

да, и, конечно, львиный зев и вьюнок,

первые жучки на апрельском солнцепеке

и первые смерти не сумевших дождаться

невернувшихся с поля боев,

тревожные страшные фильмы

о прошедшей войне,

«Смерть героя» и прочий

непрекращающийся реквием,

салюты в тревожном ощупывании

неба шарахающимися прожекторами,

морозы  и крысы,

пожирающие кошек и тех,

что еще только кормятся грудью,

первые стрелки травы

на майских сквозняках –

мы на карачках

жрем эту горькую зелень

и от матери нахлобучка

за истерзанные коленки,

мне мучительно хочется

поскорей умереть и не знать

биографический шепот в ночи,

корочки влажного кислого хлеба,

запеченные на черной голландке,

запах угля и дров, бересты,

унылые склепы сараев,

глазницы невосстановленных зданий

и гулкое в них «атас!»,

осенью город горит от кленов,

а утренним праздничным маем

девочка ловит взлетевший мячик

и звонко кричит нам вдогонку:

«штандер!»

Марина, Калифорния, февраль 2003

Александр Левинтов. Онтология судеб

Александр Левинтов. Онтология судеб

Онтология судеб

Каждый из нас несет на себе разные культуры: национальную (этническую) культуру, профессиональную, конфессиональную, семейную, культуру места (москвичи культурно отличаются от ленинградцев, жители Измайлова в Москве культурно контрастны арбатским и прочим центровым), культуру эпохи (старшее поколение продолжает соблюдать нормы советской культуры, младшие генерации продолжают не соблюдать никакие нормы). И в культурном самоопределении нам приходится либо перечислять свои культурные принадлежности, либо выставлять приоритеты.
Принципиально то же самое происходит и с судьбами людей: каждый из нас есть совокупность разных судеб, независимо от того. Верим мы в эти судьбы или судьбу вообще, знаем ли мы свои судьбы.
Когда мы говорим о слепоте и жестокости судьбы, мы сильно лукавим – это мы сами слепы и жестоки относительно своей судьбы: либо сознательно и нарочно жмуримся, либо просто невежественны.
Восстановить контексты и структуры культур в себе и своей жизни можно, хотя это и довольно утомительное рефлексивное занятие. Восстановление судеб гораздо сложнее – нас когда-то, в 20-30 годы прошлого пошлого века специально превратили в сволочей, в сволоченных из разных мест в разные места, чтобы лишить нас корней, чтобы сделать из нас пролетариев, неимущих – ничего, на главное, судеб.
Судьба дается человеку как награда или как наказание. В первом случае мы называем ее фортуной, фартом, удачей, счастьем, во втором – роком, фатумом, юдолью, несчастьем (=нищетой). Есть и третий случай, когда судьба не окрашена никакими позитивно-негативными коннотациями и несет на себе иное, не наградное и не наказательное, содержание: участь, поприще, призвание, предназначение, жизненный путь – как правило, это то, что мы выбираем сами или что приписываем себе.
Как и в случае с культурой, причисление себя к той или иной судьбе – процесс самоопределения. Мы можем говорить о себе как о личности, единственной, уникальной и неповторимой, наделенной единственной, уникальной и неповторимой судьбой. Мы можем говорить о некоторой родовой принадлежности и, следовательно, о том, что на «на роду написано»: это не только и не столько генетическая наследственность, болезни и патологии, сколько довлеющие над нашим родом проклятья и заклятья, грядущие сквозь нас от прошедших генераций к грядущим. Наконец, если допустить возможность реинкарнации души, то и душа наделена судьбой, зависящей от предыдущих инкарнаций. Но если у души – своя судьба, то у нее должна быть и воля – иначе наказание или награда теряют свой смысл.
Наше Я в культуре полифонично, оно полифонично, композитно и в судьбе, при этом анализировать, раскладывать по полочкам свой культурный или судьбенный композит можно весьма условно – он слитен и к тому же в очень малой мере «наш» – это мы сами принадлежим ему, а не он нам.
Всё это может быть представлено матрицей судьбы, которую можно содержательно наполнить:



Жизнь, данная в награду – праздник, чтобы с человеком не происходило. Такая жизнь окрашена любовью т неисчерпаемостью, а потому жадностью и всеядностью жизни. И каждый миг, и каждый год жизни – дар, бесценный дар, совершенно бескорыстный дар, потому что ничем за такую жизнь не платишь, даже смертью не платишь, которая сама по себе – тоже дар.
Но у жизни есть и другая судьба – испытание: «Жизнь прожить нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Автор этой идеи и его герой, прототипом которого был сам автор, прожили короткую и мучительную жизнь, мучительно зряшную. Махать шашкой, убивать себе подобных, строить узкоколейки, каждый шаг свой сверять с генеральной линией, быть рабом бредовых идеалов, отвергать любовь ради дисциплины – тяжкое испытание.
«Что такое каторга?»  – спросил я, еще дошкольник, у своей мамы. «Тяжкий и совершенно напрасный труд» – ответила она, не задумываясь. Жизнь многих миллионов и миллиардов людей  за всю историю человечества – унылое каторжное испытание, никому ненужное, бессмысленное и жестокое.
Жизнь биоидна, прежде всего. И потому ее судьба – быть звеном эволюции: родиться, родить (или нарожать) и умереть.
В Америке одна студентка после полугода изучения русского языка, написала эссе «Жизнь и творчество Достоевского». Она нарисовала вертикаль, внизу которой поставила 1821, а вверху – 1881. Слева от этой вертикали – события жизни Федора Михайловича, а справа – даты написания важнейших произведений писателя. Всё эссе заключалось в одной фразе: «творчество Достоевского не имеет ничего общего с его жизнью».  
Всё, что даётся личности судьбою – es gibt – «дано» во всей неопределенности естественного, внешнего, целокупного, того, что в философии обсуждается как Gegnet, гегнет. Гегнет – это даже не среда, нечто переменчивое, изменчивое и изменяемое нами. Гегнет дается как данность, с которой не поспоришь и из которой не выйдешь и не вырвешься, даже если обстоятельства превратят нищего в принца, Золушку в принцессу, а шпиона в президента.
Гегнет проявляет себя в призвании, где данность вступает в унисон с нашей волей. Талант нам дан – но его надо найти в себе. Зов Бога, даже громоподобный и требовательный – надо услышать и внятно понять. И встать и пойти за ним. И не уклоняться в маловерии в себя и свой талант. Мы все – Лазари. Бог в состоянии воскресить нас (и Он это делает с каждым из нас), но встать, забрать свою постель и пойти – должны мы сами. Призвание неисчерпаемо – на следование ему и дана нам жизнь. И чем бы жизнь ни кончилась – призвание должно исполняться как долг.
В отличие от предназначения.
Исполнил свое предназначение – и ты свободен от него. Так престарелый Симеон, символизируя собой неискупленную ветхозаветность, дожидается в Иерусалимском Храме сорокадневного младенца Иисуса, носителя Нового завета – и тем исполняет своё предназначение, после чего тихо и радостно отходит с миром. Предназначение всегда символично. Вот пример: Моисей выводил свой народ из Египта в землю Обетованную 40 лет, а Святое семейство свершило этот же, но не one way, а round trip всего за сорок дней, в которые уместилась и мучительная смерть «второго фараона», Ирода Великого. Ветхий и Новый Заветы полны этими двойными символами, символическими фигурами и действиями.      
Мы томимся своим предназначением и обычно та и умираем, не зная, исполнили ли его и в чем, собственно, оно состояло. Ведь, может, мы были нужны только для продолжения его рода и трансляции наград либо наказаний своего рода, либо династической трансляции.
Талант – увесистый и долговечный дар; счастье, удача, фортуна, фарт – эфемеры, летучие и эфирно невесомые, порою даже не замечаемые нами: пролетел за спиной, мимо нас кирпич с крыши, а мы и не заметили своей удачи. Впрочем, мы и неудачу не успели бы заметить...  
Еще увесистей и зримей рок, сгибающий наши плечи и нашу волю. Рокот и рок – слова неродственные, этимологически несвязанные, но очень созвучные. Рок рокочет нам своими предзнаменованиями, зарницами неизбежного – еще не знаем, что нам несут и чем грозят рокочущие зарницы, но знаем – грядет нечто, от чего не увернуться. Древние греки особо остро чувствовали рок – и создали на идее рока трагедию как жанр. Рок довлел над Атридами и царем Эдипом, Гераклом и Зевсом, Ахиллом и Орфеем.
Рок перерос наши личности и теперь висит над нами как нацией и народом – добезобразничались. И жалки и смешны потуги что-то поправить, изменить, улучшить: покойнику марафет наводят для остающихся и провожающих – не для него. Этот рок – уже не рок, а родовое проклятье.  
Награда рода – плеяда выдающихся личностей, прославляющих его. У нас это – дворянские и купеческие роды: Толстые, Голицыны, Обленские, Нарышкины и многие другие, исполненные благородства, отваги и преданности; Морозовы, Рябушинские, Бахрушины, Мамонтовы, Сватеевы и другие, давшие образцы предприимчивости, честности и благотворительности. Плеядой лучших людей рода гордятся, стараются подражать, боятся запятнать своим беспутством и никчемностью. Не хронологической историей и ветвистостью рода надо дорожить, но плодами с этого родового древа, лучшими плодами, блистательной плеядой.
Бог и природа милостивы – проклятья рода выражаются чаще всего в его прекращении и угасании. Быть последним или последней в роду (Эпикаста, дочь Авгия, семья Николая II) – печальная участь и судьба, но всегда – справедливая – может, самая справедливая в этом обуреваемом несправедливостью мире. И мы забываем, не помним и не знаем эти проклятые и пресекшиеся роды...
Особая тема – династичность рода.
В моем роду учителя – всего в двух поколениях, но просветители и образователи – с прапрадеда. И себя я вижу просветителем, а не преподавателем или учителем, хотя и учительствую и преподаю.    
Династичность – наследственное, но не генетическое, а скорее по семейной, родовой культуре. В наши, не самые чистые дни, династичность часто формируется искусственно: дети киноактеров, пусть и бездарные, но идут в театральные и киновузы, дети адвокатов – на юрфаки, дети врачей – в медицинские, и только сукины дети становятся кобелями, министрами и губернаторами.    
Странствия души – особые странствия. Они могут быть бесцельными блужданиями – у незрячих, слабых, безвольных душ, перерождениями, коптскими вверганиями души в плоть до тех пор, пока она, душа, не пройдет путь совершенства по бесконечным хождениям по мукам – и вот тогда прекратятся возвращения на землю, и душа окончательно растворится в блаженстве и вечном покое Духа.
Коптские воззрения и близки и противоположны буддистским. И там и там бесконечность превращений, и там и там «гуны вращаются в гунах», и там и там карма обрывается совершенством, но у коптов дается one way ticket и нет эволюционных петель, а буддизм допускает инверсию инкарнаций – и за грехи и злодеяния душа может возродиться уже не в человеке, а в звере или даже бессловесном растении.
Двадцатый век вошел в историю человечества как самый душегубский. Две мировые войны унесли, не считая прочих войн и ГУЛАГов, несколько сотен миллионов жизней. Душевно-духовный баланс был явно нарушен – чтобы наделять душами новых людей, жадно, миллиардами врывающимися в жизнь, пришлось мобилизовывать душевный материал животных, а, так как и этих уничтожалось и уничтожается в несметных количествах, то рекрутировать и души зверей, простейших, может быть, даже растений, если и они одушевленны.    
И эти молодые, звериные души в людях, неопытные, незрелые, падкие, неразумные и невразумительные, лишь слегка гуманизированные, теперь доминируют в обществе, поражая своей непредсказуемостью. Они – наказание себе и миру за грехи и преступления мира.
Души зрелые, старые, ветхие кротки и мудры. Они смотрят на нас из глаз малышей и детей, умиляя и успокаивая нас: «всё будет хорошо, как бы мало нас ни было».
Решающим в судьбе души (а душа – христианка, ведь это кто-то очень правильно подметил) является ее воля. И воля души – совесть. Она толкает душу к совершенству.
Душа обливается стыдом и кровью – ежедневно. И если ленится это делать – черствеет. Вот почему во всех религиях молитвы и бдения души ежедневны, многократны и постоянны.
Та строчка, что в матрице идет последней и отмечена многоточиями, на самом деле, возможно, множество строк.  Например, мы все – осколки и мельчайшие фрагменты Космического Разума, а потому наше мышление, наше табло сознания, возможно, имеет свою судьбу, свои награды и проклятья, свои назначения – в мире идей. Но – кто знает, сколько там еще строк и миров?

Отчего заговорили вещи

Александр Левинтов. Отчего заговорили вещи

Для одних мир сотворен, уже сотворен и осталось только ждать конца света, Страшного Суда и окончательного решения судеб мира сего. Свет был включен – и перед уходом должен быть выключен.

Онтология этих людей предметна – мир загроможден ничего не говорящими предметами, прекрасными или ужасными, но не раскрывающими себя, своей сущности.

И самому себе человек непознаваем, а чужая душа и вовсе потёмки, неисповедимы пути Господни – и вообще мир создан и теперь кувыркается в метаморфозах, не имея ничего нового.

Но есть и вещие люди – те, кто своими вопрошаниями к предметам будят их и заставляют вещать, превращаться в вещи, в реальности (ρὲα по-гречески – «вещь») и общую, онтологическую реальность.

Предметы начинают говорить, вещать по устройству мира, который всегда только открывается, творится, создается – это дарит надежду встречи человека с Богом. Он открывается только тому, кто хочет войти в него.

Вещи, в отличие от предметов, существуют только в онтологическом презенсе, в естии=истине и в этом смысле не имеют ни истории, ни будущего. Особенность этого презенса заключается в том, что он всегда несовершенного вида, он всегда – путь, а не стоячее утверждение истины.

Для греков их боги были осколками и фрагментами истины, которые могли являться людям, неся и совершенство истинности и ущербность своей осколочности и фрагментарности.

Богам позволено любить людей, помогать им, наказывать их, всё, что угодно, но запрещено убивать людей – мир может оказаться из-за этого недооткрытым.

Из всех возможных вопросов:

- почему

- зачем

- и отчего

говорят вещи?

осмысленен и уместен только последний, потому что они говорят не по причине или по какому-либо закону (не почему) и не по цели, бесцельно, ни зачем.

Тут, возможно, совсем другая связь.

«Отчего?» – это взывание к более глубинным причинам, к первоосновам, подспудным смыслам и неявным связям. И одновременно «отчего?» – поэтическая форма взывания, более душевная, нерациональная и нерационалистическая. «Отчего?» – онтологический вопрос, вопрос не из логики и не требующий логического отклика, отзыва, ответа. Более того, «отчего?» обычно и не требует ответа, но призывает к примолканию, к феноменологическому эпохэ.

«Отчего заговорили вещи» можно считать не вопросом, а некоторой констатацией, репликой, возникшей не в диалоге, а в ходе одинокого размышления о природе мира и конгруэнтного ему человека, или правильнее – о природе человека и конгруэнтного ему мира.

А. Левинтов Воспоминания о предстоящем путешествии или Дифлайфер (онтологическая комедия инобытия) 1

Воспоминания о предстоящем путешествии или Дифлайфер (онтологическая комедия инобытия)

ОТ АВТОРА

Однажды два закадычных приятеля разговорились о драме и времени:

- я создам драму людей, на все времена, – сказал Софокл

- а я – драму идей, которая будет, даже если времена кончатся, – ответил Платон

Оба выполнили своё обещание. Но за Софоклом, его «Электрой», «Антигоной», «Эдипом» и другими трагедиями, потянулся длинный шлейф драматургов и драм, великих и мелких, а за диалогами Платона – узкий, пунктирный круг последователей.

Эта пьеса – драма идей, где люди – лишь носители мыслей, но не действий. У драматургии идей своя история, без конца, а, стало быть, и без морали в конце. Эта пьеса – вовсе не для постановки и вовсе не комедия…

Действующие лица

Сократ – высокий старик в античных одеяниях, сильно поношенных и замызганных, в сандалиях на босу ногу, но с бабочкой на голой шее.

Федор Михайлович – болезненный мужчина 50 лет, ну, точь-в-точь Достоевский в 1871 году, при возвращении из Дрездена в Петербург

Мастер – если по паспорту, то тридцати семи лет, по остальным признакам – такой же бессмертный, как и прочие. В аккуратном больничном халате и самопальной тюбетейке.

Фома – маленький, щуплый, более, чем средних лет, очень похож на Иисуса, только слегка постаревшего

Мефистофель – сатанински привлекательный франт, явный иностранец, врет и не краснеет. Со всеми запанибрата. Черт как черт. Типичное исчадие ада – любой чиновник, от премьер-президента до инспектора пенсионного фонда, срисован с него.

Дифлайфер – автопортрет, каким хотел бы видеть себя автор. Одет в телогрейку и бабочку.

Пограничник, четыре шалавы, официант

Сцена 1.

Пограничный КПП. У одной из стоек стоит СОКРАТ.

Пограничник: откуда прибыли?

Сократ: из Афин

Пограничник: из Греции?

Сократ: не знаю такой страны. Я из Эллады, ахеец.

Пограничник (себе под нос, недовольно): опять что-то не признанное. (Сократу) ваши документы – паспорт, ай-ди по-вашему…

Сократ: вот приговор Афинского суда о моей казни

Пограничник: цель приезда?

Сократ: так вот же – по приговору Афинского суда

Пограничник (себе): у них даже патроны кончились! (Сократу): тогда добро пожаловать! Проходите. Следующий!

(к стойке подходит Федор Михайлович, протягивает в окошко свои документы)

Пограничник: вы знаете, что ваш загранпаспорт просрочен?

Федор Михайлович: у меня теперь, после «Идиота», все документы просрочены.

Пограничник: а что нам, смертным, прикажете с этим делать?

Федор Михайлович: читать

Пограничник: только не это! Проходите. Следующий!

(с удочкой наперевес, подходит Фома)

Пограничник: что это у вас?

Фома: орудие лова

Пограничник: ты разве не бросил это тогда?

Фома: я фигурально бросил. А жить на что?

Пограничник: так ты опять жить собрался… проходи! Следующий!

(неуверенной походкой подходит Мастер)

Пограничник: документы!

Мастер: Я – Мастер

Пограничник: ну, хоть что-нибудь

Мастер: вот рекомендательное письмо от князя Льва Николаевича

Пограничник: Толстого?

Мастер: нет, Толстой – всего лишь граф, от князя Мышкина. Нас с его сиятельством в одной лечебнице в Швейцарии пользовали. Отмаялся, бедняга.

Пограничник: слыхали. По Первому каналу показывали. Проходите, что с вами, убогими, сделаешь. Следующий! (подходит, пританцовывая, Мефистофель). А, это опять вы?

Мефистофель: соскучился по своей исторической родине. Что новенького?

Пограничник: так, пустяки, ничего существенного. А у вас?

Мефистофель: все наши новости – от вас.

Пограничник: добро пожаловать!

Сцена 2.

Комната Дифлайфера. Узенькая лежанка. Крошечный столик с ноутбуком, колченогий и неудобный стул. На полу – принтер. Дифлайфер сидит лицом в пустую стену, боком к сцене. Он что-то набирает, затем печатает на принтере одну страницу, встает, выходит на середину комнаты и начинает декламировать:

Джин

"Любимая…" – мне воздуха и слов

признания немного не хватает,

я мучаюсь, но вихрь меня срывает,

чтобы служить неведомым – и вновь.

Моя простая жизнь – с работой и любовью –

вдруг обрывается: герои и злодеи

заказывают мне убийства, орхидеи,

сейчас, немедленно, к ногам иль изголовью.

И побросав – тебя, себя, дела –

сквозь бури, время, мысли и ветра

лечу от ложа, взгляда и шатра,

куда чужая воля повела.

"Мой повелитель" – да какой ты, к черту, барин?

От страха, нетерпения дрожа,

ты свой заказ – на острие ножа

дворцы и дев поддев – через меня таранишь.

И я кричу: "не вызывайте залпом!

Ведь я на всех на вас всего один!"

Но вам плевать – и новый Алладин

уже пристроился и натирает лампу.

Ну, что, Дифлайфер, неплохо? Черт меня побери со всеми потрохами.

Мефистофель (дотоле спокойно наблюдавший за происходящим из другого угла и подошедший быстрой танцующей походкой к Дифлайферу): я готов.

Дифлайфер: так, дочертыхался

Мефистофель: хуже – досочинялся. За такое да не к нам – практически невозможно, ведь это хуже богохульства – ты сострадаешь нечистой силе

Дифлайфер: чего б ты понимал!

Мефистофель: вот тоже ребус мне – тебя гнетет твоё бесславье, неизвестность, непубликуемость

Дифлайфер: дурак! Я рад, что не востребован, не нужен. Ненужность – высшая или одна из высших ценностей. Ненужно всё: не нужен Бог и ты, мы, человеки, я – ненужность развивает рефлексию: зачем всё это? Были бы мы нужны – мы б не задумывались о себе и бренности родного бытия. Ненужность, равно не необходимость, нас заставляет думать: на фига?

Мефистофель: вот это-то меня и привлекает.

Дифлайфер: я так догадываюсь, ты по мою душу?

Мефистофель: вот так – без предисловий? И торговаться не будешь? Кстати, а что это за фамилия у тебя? Ты не еврей случаем?

Дифлайфер: не вполне. Это аббревиатура. Different life, иножитие.

Мефистофель: ишь ты, поди ж ты. Как это?

Дифлайфер: ну, началось еще в школе: начал сочинения в стихах писать, по математике пытался не решить задачу, а найти максимально возможное, исчерпывающее число решений. Когда был в старших классах, полюбил ложиться спать, когда все остальные уже вставали, часов в 5-6 утра. Перед рассветом всё такое серое, задумчивое, туманное. Я по ночам гулял или слушал музыку, иногда писал. И ждал первого прохожего. Обычно это была женщина. Она так торопливо и довольно цокала на своих шпильках, вгоняя в асфальт своё самоутверждение. Она возвращалась домой: к мужу или родителям, после работы, удовлетворенная заработком или удовольствием, или тем и другим одновременно. Я провожал ее взглядом, пока она не исчезнет за углом, и ложился спать, под грохот выгружаемой почты напротив моего окна, под грохот начинающихся деятельностей и дня.

Мефистофель: это и есть дифлайф? Негусто и для для лайфа и для инолайфа. Я думал – ты наизнанку живёшь…

Дифлайфер: нет, это было только начало. Да, я веду преимущественно ночной образ жизни. Но это неважно. Важно то, что я, например, стараюсь не зарабатывать на любимых занятиях, будь то поэзия или наука, или путешествия. Я согласен с Цицероном: наемный труд унижает свободного человека. В наши дни свобода – это бескорыстный труд. Зарабатывать надо на необходимом, а не любимом. И на друзьях я не зарабатываю, но стараюсь, чтобы они зарабатывали на мне.

Мефистофель: что ещё?

Дифлайфер: а больше, пожалуй, ничего существенного. Свобода – это вполне достаточное содержание иножития. А вот эта английская бабочка и сверху телогрейка – это даже не вызов, а просто выпендрёж. И ещё – дифлайф – это каждодневный вызов, не столько миру, сколько самому себе. Если ты не взлетаешь вертикально вверх, как ракета, а движешься по плавной траектории – считай, что ты просто падаешь.

Мефистофель: забавно, но не без резона.

Дифлайфер: слушай, ответь мне вот на какой вопрос: имеет ли душа душу?

Мефистофель: зачем?

Дифлайфер: ну, если она имеет душу, то и у той души должна быть душа – такой телескопический эффект, бесконечная матрёшка, что противно, а если душа бездушна – то еще противней.

Мефистофель: а тебе – лишь бы приятное?

Дифлайфер: а то. Тут щи на обед себе сварганил – такой аромат, от говядинки, знаешь, грудинка, вся из себя с хрящами, чесночок, перец свежего помола, капуста плавает квашенная – это же вдохновляет.

Мефистофель: на что?

Дифлайфер: на выпивку, понятно. Под раскаленные щи, со сметаной, с черняшечкой – двести грамм взлетели как на параде в Тушине. А по-честному: мне страшно жить с матрешкой за душой, хватит и того, что я сам двуличен и разнолик.

Мефистофель: однако, мы заболтались.

Дифлайфер: а там ведь, ну, куда мы с тобой сейчас, и поговорить будет не с кем? Я б тогда хотел на прощанье пообщаться кое с кем здесь.

Мефистофель: не возражаю, но давай договоримся: только вдвоём, знаю я вашего брата – наверняка захочешь улизнуть.

Дифлайфер: пошли – вдвоем и веселей и безопасней.

Сцена 3

Кафедра философии какого-то вуза. Книжные шкафы и полки. Посередине стол. В углу – журнальный столик, заваленный пачками кофе, чая, печенья, грязными чашками, пластиковыми бутылками, часть из которых пуста, а часть – с остатками воды. Там же – полуторалитровый электрокипятильник. Рядом со столиком – холодильник сильно устаревшей модели. За столом сидят – Сократ и Дифлайфер. Они гоняют чаи. Мефистофель по обыкновению стоит в тени и не вмешивается в уже давно идущий разговор.

Сократ: нас, Сократов, соплей не перешибёшь

Дифлайфер: я не Сократов

Сократ: а то это не заметно. Сократ – это я. Таких как я – немного, но соплёй нас перешибёшь. Не в массе сила и не в правде – в истине.

Дифлайфер: а почему у тебя такая кликуха? Ты же просто, как мне кажется, хулиган

Сократ: вот именно, вот именно поэтому. Меня, античного Сократа, судили за хулиганство и казнили за то, что я клялся собакой

Дифлайфер: Сократ, я знаю, ты мудр как… как Змий… как царь Соломон. Скажи, что ждёт нас? куда идём? когда и чем всё это кончится?

Сократ: нормальные люди будущего не знают и не видят – оно у них за спиной. А впереди – прошлое: родители, учителя, предтечи. Мы идем за ними и нам ясен наш путь только потому, что они, наши предшественники, освещают его нам: кто знаниями, кто наследственностью, кто простым примером и образцом. Конечно, мы можем зажмуриться и идти своей дорогой, не обращая внимания на их огни, сигналы и предупреждения. Как долго мы можем так идти? Пока не встретим столб или яму.

Дифлайфер: ты хочешь сказать, что и мы уйдем в прошлое?

Сократ: ты сомневаешься? И не думай, что Сократ – за тобой: я сильно впереди тебя!

Дифлайфер: кто бы спорил…

Сократ: очеловец (так надо понимать и переводить слово antropos, человек) – существо необязательное

Дифлайфер: онтологически необязательное?

Сократ: мудрёно, но, кажется, верно. Впрочем, биологически мы тоже необязательны в эволюции относительно приматов, мы – то же, что корове бантик: красиво, но и только. По сравнению с приматами мы биологически явное вырождение: ни шерсти, ни ловкости, ни силы, ни приличных клыков, беззащитны и при этом неоправданно агрессивны, прежде всего друг к другу.

Дифлайфер: зато какие мозги!

Сократ: обезьянам, как и всем прочим, их мозгов вполне хватает для существования. Да и у нас они явно излишни – мы используем какие-то сотые своего мозгового потенциала. Но дело вовсе не в этом. Ты прав – человек онтологически необязателен, случаен. И это порождает онтологический ужас: чем сильней задумываешься о смысле своего существования, тем яснее понимаешь – ни за чем.

Дифлайфер: что же он, очеловец, тогда ловит своими очами и зачем?

Сократ: предметный мир нем. Человек, которому мир идей неведом, ведь боги и есть носители идей, а пути богов неисповедимы, но силой мысли и воображения человек иногда догадывается о той или иной идее. И эта догадка и есть мысль: она принадлежит человеку, как цвет скульптуры принадлежит краске, сама же скульптура изображает бога. Человек в своих догадках о невидимых ему идеях превращает видимые им предметы в вещи, в то, что вещает ему о мире идей. Предметы – загромождение человеческого бытия, вещи же превращают это загромождение в пространство, в реальность, ведь в нашем языке «Рея» с заглавной буквы – имя богини пространства, а «рея» с прописной – вещь. Приматам вещи не нужны – им вполне хватает предметов, которые они хватают. А человеку нужно зачем-то сцепить в себе, в своем уме, идеи и вещи, но ни вещам, ни идеям это сцепление вовсе не нужно.

Дифлайфер: так зачем тогда мы, черт нас побери?

Мефистофель (издали): уже побрал!

Сократ (Мефистофелю): пошёл к чёрту, клянусь собакой! (Дифлайферу) не знаю. Я вообще много чего не знаю. Более того, я знаю, что ничего не знаю. Но я догадываюсь. Наощупь догадываюсь. Сам я давно уже мёртв, но я надеюсь, я сильно надеюсь: кто-нибудь когда-нибудь прочтет мои слова и наконец поймет и познает то, что не понял и не познал я. Ведь если он поймет – он скажет это всем, в том числе и мне – и я успокоюсь наконец, и мой даймон за моею спиною наконец погасит факел моих мыслей.

Дифлайфер: недопонял, а вот с этого места поподробней, пожалуйста, можно?

Сократ: лови: понимаешь, приятель, глобальная Идея, Гестия, что, собственно, и значит идея, и все идеи и идейки, получившиеся из нее после Большого Взрыва – некая объективность и самоочевидность, не нуждающаяся ни в доказательствах, ни в подтверждениях, ни в экспериментальных испытаниях на андронном коллайдере – это всё было известно уже в мои времена. Объективность – она и есть объективность. Но есть, как мне кажется, есть или должен быть Субъект, соразмерный этому Объекту и сомневающийся и в самом себе и в этом Объекте. Это непременно должно быть так, из драматических соображений миропорядка и миросуществования. Скучно и нелепо существование только одного из них. Нужен диалог, противоречие, нужна драма бытия – иначе получается скучнейшая повесть ни о чем и ни о ком. Мне монологический мир настолько противен, что я отказываюсь в нем существовать и готов для себя, хотя бы для одного себя придумать новый, иной, диалогический мир.

Мефистофель: а то тебе не хватает моего диалога с Ним. Ты ж, моралист, Сократ, а это значит…

Дифлайфер: а при чем здесь человек? Мы-то этому Субъекту зачем? Охота ему говорить со своей объективно существующей истиной – пусть говорит. Эка невидаль! Да у нас любой и каждый ученый-исследователь беседует с объектом своих исследований, без всяких посредников, одними своими средствами и инструментами.

Сократ: вот именно! вот именно! Мы и есть инструмент Космического Субъекта! А потому и не можем, не должны быть средствами друг друга, как очень вовремя и кстати сказал Кант. Не мы целиком, но наши мозги, наше сознание. А всё прочее в нас – прах и тлен, совершенно никак не связанный с нашим мастерством и умением очеловчества, но необходимый для материального поддержания этого очеловчества.

Дифлайфер: это, выходит, мы для кого-то софт, а сами себе – хард?

Мефистофель (издали): ну, с годами у многих хард становится софтом – и это вовсе называется не мудростью, а немощью.

Сократ: от, лукавый! Не вмешивайся, когда люди разговаривают!

Дифлайфер: если я тебя и твою схему понимаю правильно, то «весь мир – театр, и люди в нем – актеры»?

Сократ: ну, ты, прям, Вильям!

Дифлайфер: погоди! Но роли-то мы свои не знаем, а потому и не учим!

Сократ: вот именно! вот именно! в этом-то и состоит соль комедии! Наконец-то ты понял меня!

Дифлайфер: мы вольны говорить, что хотим, вольны и молчать, и не думать…

Сократ: становясь таким образом молчаливыми, немыми предметами: декорациями и реквизитом, но не персонажами. И это – первая и главная свобода человека: быть человеком или предметом, или – чьей-то вещью…

Дифлайфер: а вторая свобода, свобода второго порядка: говорить свое или чужое, повторяя кого-то

Сократ: и это – свобода творчества

Дифлайфер: и так мы можем дойти до свободы последнего порядка: свободы на выборах

Сократ: как можно дойти и до истины последнего порядка – нимфы ручья. Эта нимфа – измельченная до последнего, тончайшего помола истина.

Дифлайфер: кстати, о помоле: если на очень тоненький ломтик лимона насыпать кофе тончайшего помола, сверху припорошить сахарной пудрой и отправить всё это за двадцатью-тридцатью граммами хорошего коньяку…открывается чудесный вид на этот мир. Хочешь попробовать?

Сократ: а пуркуа бы и ни па?

Дифлайфер (достает бутылку, три коньячных бокала, нарезает лимон и сооружает три закусочки): эй, ты, нечистый, подваливай!

Они выпивают: двое сидя, Мефистофель – стоя, и слегка, одноразово закусывают. Немая сцена изумления и восхищения разворачивающимся видом на мир.

Сократ (смотрит на часы): кажется, пора опять принимать цикуту

Дифлайфер: я понял – ты бессмертен, потому что уже две с половиной тысячи лет принимаешь яд и умираешь в сознании тех, кто читал Платона о тебе.

Мефистофель: да всё дело в дозировке

Сократ: и уходя, я каждый раз, на повороте Леты, бросая последний раз взгляд на покидаемый мир людей и забывая на этом месте всё земное, я возвращаюсь к людям уже миром идей, одним атомом этого мира. Ловко придумано – умирать только для того, чтобы вновь вернуться. Раз за разом. Это получается гораздо лучше, чем у обманувшего смерть Сизифа.

Мефистофель (подсаживаясь за стол): как и я, как и я. Мне тоже приходится бесчисленное число раз выскакивать сюда из родной Преисподней

Дифлайфер: не примазывайся. Ты и твое зло бессмертны по своей природе, он (кивая в сторону Сократа) и его мысли – по бессмертию идеи.

Сцена 4.

Уличная пивная забегаловка всего с одним стоячим столиком. По панели ходят туда-сюда четыре пэтэушницы в ярком вызывающем макияже, в лоснящихся куртках и брючках, в туфлях на дюймовых платформах и четырехдюймовых шпильках. От них густо разит матом и похабным смехом. Дифлайфер, Федор Михайлович, Сократ и Мефистофель стоят за круглым столиком-стойкой и пьют из кружек пиво. Время от времени каждый из пьющих посматривает на пэтэушниц.

Сократ: а ведь это они нам гуляют

Фёдор Михайлович (провожая взглядом девиц): красота спасет мир

Дифлайфер: ты это, как Аглая Епанчина, в ироническом смысле?

Фёдор Михайлович: нет, вполне серьезно. Красота спасет мир. (здесь и далее, где идут закавыченные цитаты, Федор Михайлович отворачивается от собеседников и напряженно смотрит в одну точку поверх чужих голов, будто читает текст, висящий в воздухе) «Красота – это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, и определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут… Иной высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы… Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В содоме ли красота?.. Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы –сердца людей»

Мефистофель: «Братья Карамазовы», книга З, глава III.

Фёдор Михайлович: та же мысль – в противопоставлении Ставрогина, носителя содомской красоты, и князя Мышкина и Алеши Карамазова, носителей красоты Иисуса. Я порой наделяю и той и другой красотой одного человека – и такого раздирает эта несовместимость: Раскольников, Свидригайлов, анонимный герой «Сна смешного человека». Это жестоко, но я утверждаю: и та, и другая красота, но особенно ужасающая смесь их готовы покорить мир и – либо спасти его, либо разрушить.

Мефистофель (доставая из-за пазухи книгу): вот, что говорит о Настасье Филипповне, носительнице и роковой красоты и красоты страдательной, христианской, Аглая Епанчина: «Такая красота – сила… с этакою красотой можно мир перевернуть!» «Идиот», часть 4, глава VII.

Сократ: и ведь перевернула мир: мир князя Мышкина, прежде всего, а, заодно уж, и свой, и Рогожина, и многих других…

Фёдор Михайлович: «Мир станет красота Христова», «Христос – 1) красота, 2) нет лучше, 3) если так, то чудо, вот и вся вера…»

Мефистофель: Записная тетрадь, апрель 1876г. Впрочем, это еще не написано.

Фёдор Михайлович: разлагающемуся миру Верховенских, Шигалёвых, папашек Карамазовых, нарочито безобразных, или вот этих профурсеток, противостоят старец Зосима и Илюшечка, Кроткая и Соня Мармеладова, Алеша Карамазов и князь Мышкин, «последний в этом роде», потому что красота – последнее слово о мире. И другие уже не нужны и будут лишними. В каждом человеке – потаённое зло, увидеть и вывернуть этот пласт наружу, чтобы мы прочли и ужаснулись – себя и о себе. И в каждом доме есть «Мёртвый дом», символ социальной жизни, дом, в котором мы обречены на обиды и страдания, на то, чтобы быть униженными и оскорбленными и самим – унижать и оскорблять. Но в каждом человеке отголосок Христа и отражение Его красоты, в каждом – образ невинного ребенка, слезинка которого дороже всех самых возвышенных утопий, мечтаний и поползновений на счастье. Человек всегда на этой грани – падения и взлета, но это – не неустойчивый баланс, это всегда – движение: либо вверх, как Алеша, либо вниз – как Иван. Тут это важно – движение, а не констатация раздора внутри себя. «Величайшая красота человека, величайшая чистота его... обращаются ни во что, проходят без пользы человечеству... единственно потому, что всем этим дарам не хватило гения, чтобы управлять этим богатством»

Мефистофель: «Дневник писателя» за 1877 год. Это также еще не написано.

Сократ: вот странно – говоришь ты очень длинно, а ведь всё понятно. Меня это всегда удивляло и в тебе и в других писателях: как можно говорить так долго и одновременно так внятно?

Фёдор Михайлович: красота есть эквивалент или даже суть некоего богатства, уже нам данного, в нас уже заключенного, но этот дар нельзя зарывать в землю, им надо «управлять», надо что-то делать, идти, двигаться, лететь...

Уязвленный и оскорбленный реальным миром, человек обращает спасение мира в будущее – красотой и детьми: «Смеющийся и веселящийся ребенок – это луч из рая, это откровение из будущего, когда человек станет так же чист и прост душой, как дитя»

Мефистофель: «Подросток».

Дифлайфер: выходит, красота может спасти мир, потому что недосягаема, потому что мы будем стремиться и тянуться к ней как к истине всегда: и это избавит нас от состояния имаго, от застывания в достигнутом идеале бабочки, символе содомской (=дьявольской, земной) красоты. Поиск человеком красоты: в себе и для себя, в мире и для мира – бесконечен и тем спасителен. Общество отдаленного будущего перестанет печься и заботиться о земном и материальном благополучии и достатке, законах и порядке, политическом устройстве и прочем – это всё, конечно, останется, но станет мелким, несущественным, малозначимым в сравнении с постижением прекрасного. Человек во многом вернет в себе ребёнка, «блаженного нищетой духа» и признающего своё неистребимое несовершенство на пути к красоте.

Федор Михайлович: я почему о красоте так много и так часто? Нет её у меня, ни внутри меня, ни вокруг. Одни сплошные безобразия и уродства, чем шире круг обзора, тем вихрь безобразного сильней, чем глубже и потаённее в себя, тем поганее. Ведь понимаю же, в намерениях и поползновениях своих неволен – и тем омерзительнее становится. Я бегу от своих безобразий тем, что обнаруживаю их и пишу, со стыдом и ужасом пишу.

Мефистофель: а я всегда говорил, что совесть не нужна человеку, только мучает понапрасну его. Посмотрите на счастливых и довольных – ни капли совести на мундирах. Если честно, и пиво поганое, и погода – еще поганее. У меня аванс сегодня. Угощаю. Давайте куда-нибудь поприличней и потеплей!

И вся компания направляется в ближайший кабачок

Организация и онтология

Организация и онтология

Каждой новой цели – новую организацию

Кесслер

Организация – это наши усилия по реализации моей цели

собственная мысль

Конечно, цели бывают разные. Например, вполне эфемерная и осязаемая цель: срубить бабла и разбежаться. Организация под такую цель будет коротенькой и незатейливой.

Правда, не всегда так.

Бюрократическая машина обожает коротенькие цели, цели на раз, цели-вспышки. Никто уже не помнит, что ВЧК-ОГПУ создавалась в расчете даже не на месяцы – на недели, как орудие красного террора против контрреволюции. Прошло без малого сто лет, а бюрократическая машина террора продолжает действовать, хотя давно уже нет ни революционеров, ни контрреволюционеров. ФСБ терроризирует как тех кто доволен (крышует их), так и теми, кто недоволен (политическая оппозиция), эта организация сама себе находит тех, кого она будет терроризировать, потому что в этом – смысл ее существования. И таких примеров – во множестве. Когда-то, во времена распределительной экономики и военного коммунизма был такой главк, «Главспичка». Уже и спичек никто почти не употребляет, а «Главспичка», под немного другим названием, продолжает существовать. И таких долгожителей и динозавров – хоть пруд пруди. КЕПС, СОПС, Министерство Уделов (теперь – УД администрации президента) – всё это существует и продолжает существовать. Никакими нанотехнологиями «Роснано» не занимается, своей миссии («Содействие реализации государственной политики, имеющей целью вхождение России в число мировых лидеров в области нанотехнологий»), но уже более четырех лет деньги жрет – и с большим аппетитом, и не устанет это делать, пока есть деньги. А Россия не только не входит в число мировых лидеров, но всё более отстает от них, а также от тех, кто хоть что-нибудь делает в сфере нанотехнологий.

Для меня более привлекателен собственный пример: в конце 80-х в нашем Мистическом семинаре возникла наивная идея Гуманитарного университета. Эта цель менялась, претворялась, реализовывалась в тех или иных проектах. Сегодня, спустя 22 года она материализуется в корпоративном университете ВИАНСА.

Цель – не нечто неподвижное и застывшее. Целеполагание – процесс, а потому и организация по реализации цели – процесс. В этом смысле организация сродни образованию (по-немецки das Bildung) и строительству, построению (по-английски building). Организация, говоря высоким слогом, есть миросозидание: университетского мира или мирка «уди-уди».

В основе любой цели, даже цели-вспышки, лежит некое онтологическое представление:

- предельное (образование как единственно достойное средство спасения страны)

- базовое (образование призвано преобразовывать и развивать общество)

- рабочее (образование есть самообразование).

Разумеется, когда цель формируется «срубить бабла и разбежаться», то и онтологическое основание такой цели: «срубить бабла и разбежаться».

Утверждается, что онтологическое представление предшествует организационно-деятельностному плану: сначала онтология – затем адекватная ей организация. Чаще всего мы поступаем прямо противоположным образом: рисуем пирамидальную оргсхему, ставим себя во главу этой пирамиды, а потом задаемся вопросом:

– это булочная или сталелитейный завод?

Недостаточность онтологического образования – одна из серьезнейших проблем участников корпоративного университета ВИАНСА.

Пора вернуться к максиме Организация – это наши усилия по реализации моей цели.

В нашем университете у его участников реально – разные цели и разные онтологические представления, стоящие за ними.

Одни видят в своем образовании развитие, шаг развития – и бодро едут на этом велосипеде; другие (в том числе я) – совершенствование и тупо вращают свой гончарный круг – главное: не останавливаться; третьи удовлетворяют свое ненасытное (надеюсь, что ненасытное) любопытство; четвертые – … тут важно не затоптать чужую цель и чужую онтологию, а постараться помочь товарищу – ведь его усилия приводят и приведут к реализации твоей цели.

Творчество и онтология

Творчество и вера

У многих творческих людей это никак или почти никак не связано.

Я к вере пришел через творчество, через поэзию. Сначала поверил стихами, потом – собой остальным. Другие, я знаю тому примеры, придя в христианство, перестали творить – я думаю, они этим причинили боль Богу или сильно огорчили Его. Есть и такие, что с рожденья и верят и творят и потому никак не связывают одно с другим. Благодаря своей естественности они не задумываются об этом, счастливые. Наконец, есть те, кто безбожно творит. Иногда это получается у них виртуозно, но всё равно такое творчество вычурно, изломано, болезненно, полно зла и козней, мстительно, изворотливо, унизительно.

Творчество есть форма и способ веры. Это – своеобразная молитва, диалог с Богом (ведь молитва – не заклинание, а именно диалог). Люди творят – прежде всего для Бога, это их реплики в разговоре с Ним.

Верующему легко творить, творческому человеку легко верить, Сомнения в себе, своём таланте, своих произведениях – сомнения веры. Все эти сомнения необходимы, чтобы не быть фанатиком, чтобы быть верующим, идущим в вере и по вере, а не уверенным и верящим: человек несовершенен по своей онтологии, поскольку совмещает в себе несовместимое, а потому так опасна гордыня в вере.

Вкусив незрелый плод от древа Добра и зла, мы обрекли себя на неполноту и незрелость наших знаний, на несовершенство себя и своих творений. С этим приходится мириться, но это и подвигает нас к мастерству, независимо от того, есть у нас конкуренты среди людей или нет.

Творчество и свобода

Только свободный может творить, только творящий свободен.

Ради свободы мы выходим из душных застенков рутины и обязанностей, ради свободы беремся за кисть или смычок, и такая свобода никому не мешает: свобода одного не ограничивается свободой другого.

Конечно, больно видеть вокруг себя рабов, особенно, если эти рабы цепляются за свое рабство: «мне ничего не надо, я всем доволен, у меня всё есть» – у раба нет ничего, даже самого себя, он – вещь, потому что имеет право голоса, но не мнения, он – предмет, загораживающий собою чей-то или кому-то свет. Раб – это не социальная принадлежность, а самоощущение. Раб тварен и только тварен, он задушил, закопал на пять штыков лопаты вглубь свой талант, чтобы копить злобу на своего хозяина: «Я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал» (Мтф.25.24-25). Раб ропщет на свою судьбу, но ничего в ней не хочет и не может менять – ему легче роптать, чем противостоять.

Из одного омерзения рабства стоит бороться за свободу.

Но она, свобода, хороша еще тем, что призывает творчество и дарит его. Не в результатах и плодах творчества утешение и радость, но в свободе, ощущаемой в процессе творчества.

Свобода – это самодвижение души, ума, чувств, не провоцируемое ничем, как ничто не провоцировало Создателя при сотворении мира.

Творчество и одиночество

То, что Бог сотворил до человека, прекрасно. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на звездное небо над пустыней Негев. Он был абсолютно одинок и поэтому в конце каждого дня творения говорил себе: «и это хорошо». Пока не настал день шестой, день творения человека…

Это не было ошибкой (Бог безупречен), но создание человека оказалось сопряженным с до сих пор непреодолеваемыми трудностями. Как и всё тварное, человек смертен, как творец и Божий со-творец – бессмертен.

Двойная природа и двойная онтология человека – хитроумный, изощренный маневр, который более или менее удался явно не с первого раза:

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле. (Бытие, 1.27-28)

И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою; ибо взята от мужа. Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть. И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились. (Бытие, 2.21-25)

Если люди 27-28-го стиха, оба, мужчина и женщина – по образу Божию, то, стало быть, и меж собой они были одинаковы и бесполы, а потому и бесплодны. И ведь впрямь, Адама Бог слепил из праха, он не рожден женщиной.

К этому следует добавить, что Ева – не первая жена Адама: до того была Лилит, наплодившая мириады бессмертных существ: эльфов, саламандр, фей, духов, джинов и других.

В отличие от людей 27-28-го стиха, Адам был способен к репродукции. Он, не мог, как Бог и люди 27-го стиха, творить, но был орудием размножения – сначала для Лилит, позже – для Евы. С другой стороны, людям 27-28-го стиха было прямо вменено плодиться и размножаться, наполнять землю и обладать ею.

Чтобы сделать картину более прозрачной, надо вспомнить о мужчине 27-28-го стиха. От него вообще никакого потомства и продолжения не было. Он, кажется, даже не участвовал в глобальном номинализме: это к Адаму бог подводил всяких тварей для поименования. Лишенный функций и действий, этот самый первый человек был, несомненно, Сыном Божиим, коль скоро создан по Его образу, а не по подобию.

Вся эта прискорбная путаница и неловкость имеют свое, вполне обоснованное, объяснение: сам-то Бог – круглый сирота. Ему самому, при полном незнании данного вопроса, пришлось изрядно покрутиться, чтобы выкарабкаться из этой щекотливой ситуации. И не сразу, ох, не сразу он допустил меж людьми то же, что существовало в остальной природе. Да и допустил он это с проклятьями и изгнанием, продолжая допускать не только любовь и деторождение, но и ненависть, доведенную до братоубийства.

Ничем, кроме природной осведомленности Его, нельзя понять зачатие как голубиный благовест, непорочное зачатие и незнание, что делать с такого рода порождением иначе, как умертвить его на кресте – ведь рожденный бессмертен.

Непорочность как эманация бесполости стала высшей добродетелью и сохранялась такой до самого последнего времени, когда люди до того обсоциалили Бога, религию и церковь, что назвать это иудаизмом, христианством или еще как-нибудь уже невозможно без примеси лукавства и лжи. Сакральность и святость непорочности и непорочного зачатия исчезли и растворились, дефлорация перестала быть жертвенным актом, а люди 27-28-го стиха полностью выпали из нашего внимания.

Что вовсе зря.

Забыв о них, был утерян путь к образу Божию, мы перестали мучиться загадкой – кто же они, эти совершенные люди? А, стало быть, мы перестали задумываться и о загадке собственного совершенства.

Творчество и есть та искра Божия, крупица бессмертия, что таится и теплится в каждом из нас.

Впадая в одиночество, мы издеваемся над самими собой, отдавая его унынию и безделью, а не творчеству. Мы изнываем в одиночестве – если не погружаемся в творчество.

Я думаю, люди творческие вынуждены продавать свои произведения, но не ради славы, а чтобы купить на вырученные средства одиночество, чтобы от них отстали и не мешали им. Я много бы дал, чтобы избавиться от всякой социальности и контактов с миром, но, увы. мне моё творчество почти ничего не приносит, и я вынужден зарабатывать, а, следовательно, суетиться, вращаться. К тому же я слаб на утехи и удовольствия жизни, а это сокращает и без того скудный бюджет одиночества.

Всё справедливо.

Творчество и мир нерожденных

Многие из тех, кто занимается творчеством, признаются: это не я, это кто-то другой водит моей кистью, моим пером, моим смычком. Этот кто-то – из мира нерожденных. Он пытается проникнуть, прорваться в наш мир не телесно, а именно таким образом и говорит нам через и сквозь творящего о своём, непонятном и неизвестном нам мире. Это совершенно бескорыстный прорыв – тем и объясняется бескорыстие любого творчества.

Платону показалось, что поэзис – злоумышленное и безответственное преступление канонов, норм и культуры – Платона понять можно: он видел в каждом новшестве ухудшение элиты и удаление от божественного образца.

Но винить творящего не надо – это не он, это им говорит мир нерожденных, рвущихся к нам. Зачем? – они хотят сказать нам нечто очень важное.

Творчество и безумие

Мусоргский – белая горячка, Саврасов и Успенский – спились до безумия, Достоевский и Магомет – падучая, Бродский – ВТШ, Гоголь, Ницше, Гофман, Кафка, Врубель, Хлебников, Да Винчи, С. Дали, Ван Гог, Веничка Ерофеев, Григорий Перельман … – тяжелейшие психические расстройства. Этот печальный ряд можно продолжать долго, но это жестоко и бессмысленно.

Все творческие люди – ярко выраженные аутисты, они не могут не быть аутистами, создавая мир, в котором хотели бы жить, а не в этом – скучном, обыденном и засаленном.

Они и смотрятся со стороны как безумцы, даже чисто внешне, они и внутри себя ощущают не только и не столько свою избранность, сколько отверженность и проклятость, ненормальность, безумие.

Творчество, даже математическое, подозреваю, нерационально. Рациональность – атрибут деятельности. Творчество щедро до безумия и от безумия.

А может, это мы, нормальные, – безумцы и слабоумные, что не сопротивляемся реальности, не создаем иные реальности, а покорно живем в дерьме реализма?

Творчество и смерть

В конце своего жизненного пути самый необычный гений живописи. Николай Ге, решил уничтожить многие свои полотна. Только смерть спасла его и его картины для бессмертия. Творчество приближает смерть, особенно неистовое творчество, обкуренное и пропитое, но в любом случае творчество – путь к бессмертию, один из путей.

Я хотел бы принять смерть Алика Рапапорта: человек пришел рано утром в свою мастерскую, принял душ, вскипятил чаю, сел с горячим чаем перед своей незаконченной картиной, принялся раздумывать о продолжении работы и умер. Солнечный луч скользнул в студию, закрыл его глаза и упал на забрызганный красками пол. По этому лучу душа художника и вознеслась к порогу Позвавшего её, а на лице творца отразилась и запечатлелась улыбка освобождения и облегчения от пройденного творческого и жизненного пути.

Смерть прерывает творческий процесс почти исключительно ради бессмертия.

Творчество – это буйное и бурное, даже в кропотливой тиши, сопротивление смерти. Смерть – самая предательская плата за творчество.

Творчество и онтология

Онтологическая речь избегает глаголов и не предполагает действий. Удары по клавишам рояля или ноутбука – лишь извлечение звуков или мыслей, но никак не действия, порождающие эти звуки и мысли.

Мы ли творим онтологию, онтология ли нас заставляет творить? – и то, и то. Это – индуктивный процесс. В своем творчестве мы, не ставя перед собой такой задачи и цели, обогащаем собственную онтологию, делаем ее не заимствованной у других, мудрых и славных, а саморожденной, из нас самих. И потому она, саморожденная, совпадающая своей сутью с сутью нашей личности, взыскует и требует самовыражения – в творчестве, потому что ей больше не в чем самовыражаться и проявлять себя. Не в упражнениях же, в самом деле.

Онтологическая темень, тьма непроглядная, когда видишь только то, что видишь, а сквозь видимое, поверх него, вглубь него – ничего, и есть рабство, тварность и растительное существование.

Горе невидящему ничего, кроме видимого, и горе видящему только чужое, не своё: первый – раб, второй – фанатик, и оба – слепые.

И творчество и онтология всегда индивидуальны. Групповая, тем более общая онтология унизительна.

Творчество онтологично, онтология творима.


И теперь остается только одно: а что же такое творчество и онтология?

Александр Левинтов Творчество и бессмертие

Творчество и бессмертие

Рефлексия двух АСК

Творчество – это бессмертие, пусть коротенькое, но захватывающее бессмертие, которое никогда не наскучит и которому никогда не скажешь «остановись, мгновенье, ты прекрасно!», как это сделал несчастный доктор Фауст.

Как это обсуждалось, творчество – важнейшее предназначение человека, ибо он – творец по Образу Божию, и именно по этому критерию будет идти Страшный Суд: кто и как исполнил свой творческий потенциал, свой талант, данный каждому из нас.

Творчество, как я убедился еще раз, доступно только свободному человеку и только для того, чтобы ощущать свободу – не «свободу для» и не «свободу от», а свободу в чистом виде, свободу в себе. Конечно, и свобода, и творчество, и одиночество, и бессмертие – рисковы, может, поэтому я так люблю шампанское?

В отличие от творчества, несущего удовлетворение в самом себе, а не в своих результатах, креативная деятельность – прежде всего деятельность, а потому ее можно описать по ее целям, действиям (процедурам и операциям), средствам и материалу. От обычной производственной деятельности креативная отличается тем, что представление о результате (замысел) непрерывно меняется именно в силу творческой составляющей этой деятельности.

Творчество для любой корпорации, включая нашу, оптионабельно, необязательно – от желательного отношения до запретов, но креативная деятельность чаще всего необходима.

Прошедшие подряд два мероприятия позволили мне переформулировать основную цель нашего корпоративного университета ВИАНСА (WeAnswer):

Мы готовим из себя профессионалов нового типа, обладающих двумя профессиональными компетенциями, позволяющими быстро и безболезненно переходить из одной сферы деятельности в другую, как бы далеко они ни были расположены:

- в коммуникации умение понимать и быть понятными независимо от языка общения

- быстрая обучаемость

Кроме того, мы постигаем ценность размышлений:

- выход за любые мыслительные пределы (а мышление возможно только там, за пределами) и это наш интеллектуальный экстрим

- выход за пределы себя и своих интеллектуальных возможностей, в каждом повороте размышления бросая вызов самому себе

- освобождение, поскольку, в отличие от действий мышление безответственно: здесь достаточно быть логически и этически честным.

Всё путешествие в Грецию для меня – и интеллектуальная программа, и культурная, и досуг – стали процессом самоопределения относительно бессмертия. В моем возрасте бессмертие, обращенное в будущее – кокетство. И я стал искать для себя другие бессмертия.


Онтология бессмертия вспять
[I]

Это – эпизоды истории, ставшие для меня событиями (со-бытие – присутствие, сопереживание того или иного исторического эпизода, физическое присутствие в котором необязательно), «сделавшие» меня и отложившие неизгладимый отпечаток на меня и мою жизнь. Я возвращаюсь к ним вновь и вновь, о чем лишь отчасти свидетельствуют приложения к каждому из них (ведь почти все докомпьютерные и доинтернетные тексты пропали бесследно, а прочитанные и написанные тексты – суть моей жизни). Растянутые примерно на сорок тысяч лет, разбросанные по разным временам и эпохам, они обеспечивают мне своеобразное бессмертие вспять.

Вот краткое содержание этих событий:

Империя зла (от безжалостного становления до беспомощного коллапса)

Страна, превратившая государственную машину в машину террора: бессмысленные репрессии, казни, налоги, тотальная ложь и тотальная слежка, уничтоженье святынь и всего разумного, торжество подлости и серости, невежества, фанатизма.

Нами пугали детей и нас боялись – теперь над нами смеются.

Мы придумывали заговоры и диверсии – и боролись с ними.

Мы вели непрерывные войны – со всеми и на нашей совести – развязывание самой страшной войны в истории человечества.

Мы уничтожали самих себя и собственный народ: дворянство, интеллигенцию, духовенство, крестьянство, купечество, стремясь стать неимущими рабами.

Мы понастроили адских заводов, которые производили челевеконенавистническую продукцию. Наши поэты воспевали людоедов и людоедство и называли это партийностью литературы. Нас назвали империей зла – и мы согласились быть таковыми. С нас срисовывали Мордор и «1984», а мы утирали плевки о своих лиц.

Мы все стали ворами, бездельниками, пьяницами – и продолжаем считать себя спасителями человечества.

В шестом классе, прочитав «Бесов» Достоевского, я увлекся химией ядов и взрывчатых веществ, чтобы взорвать Кремль, Старую площадь и Лубянку, а обитателей этих мест отравить.

И всё это прошло безнаказанно, без осуждения, покаяния и раскаяния…



ПРИЛОЖЕНИЯ: Метанойя (1999), Затоптанный (декабрь 2000), Коммунизм и время (декабрь 2002), Спроси другого Бога (май 2004), Русская Голгофа (сентябрь 2004), Яков Михайлович Свердлов (ноябрь 2004), Печальное путешествие (январь 2005), Мой ласковый и нежный зверь (июль 2005), Отец еврейского и некоторых других народов (август 2005), Принцип партийности на тайной вечере (октябрь 2005), Самая печальная история ноябрь 2005), Баррикада (апрель 2006), Зло империи (май 2006), Принципы советской и постсоветской власти (январь 2007), Моя ночная советская жизнь (ноябрь 2007), Шестое июля (июль 2008), О Зое и Матвее: история московского метро (ноябрь 2010),



Достоевский



Протестуя против слащавого дворянского мира Пушкина, Тургенева и других обязательных для школы 20-го века классиков 19-го века, я погрузился в Достоевского зимой 1957 года, когда мне было 12 лет. И утонул в романах, рассказах и статьях Федора Михайловича. Я стал всеми его героями, а они все стали мною: и злые, и добрые. И я их всех понимал и им сочувствовал и они понимали меня. И я заносил топор над головой несчастной Лизаветы, прижимал к виску револьвер Кириллова, смотрел на киргизские степи из Омского острога, «Мертвого дома», был Смердяковым и Алешей Карамазовым, бредил «Сном смешного человека».

Именно тогда я сказал себе: кем бы я ни стал, я буду писателем.

И вот прошло с тех пор 55 лет, я стал географом, но я все еще буду писателем.

И дело совсем не в этом: я читаю и перечитываю Достоевского, смотрю фильмы-экранизации и фильмы о нем, читаю о нем и смотрю пьесы по его произведениям, бываю в Москве, Питере и Старой Русе Достоевского. Моя сирень тоскливыми серыми вёснами цветет во дворе его дома, мы часто разговариваем, иногда спорим, но в основном – соглашаемся, я зачарованно смотрю, как он пишет своим мелким ужасным почерком великие и прекрасные мысли…

Он бессмертен – во мне, и во мне также, как в миллионах и миллиардах его читателей 19-го, 20-го-го. 21-го и других веков…

ПРИЛОЖЕНИЯ: Достоевский и евреи. Еврейская месть (декабрь 2004), Шестое завещание Достоевского (февраль 2006), Новая топонимика Старой Русы (январь 2007), Достоевский трип (январь 2007), Достоевский (июнь 2010), Достоевский и красота (февраль 2011)



Ессеи, Иудейская война, раннее христианство



В христианство я пришел через поэзию в конце 80-х.

Но до того, в 1985 году, будучи в гостях у ГП, увидел в библиотеке книги Д. Амусина «Кумранская община» и «Рукописи Мертвого моря», попросил их у жены Щедровицкого Галины Алексеевны Давыдовой.

Читал я эти тексты с замиранием сердца, в восторге и упоении.

Ессеи жили на протяжении не менее четырехсот лет на севере Мертвого моря, в бесплодных пещерах Кумрана, вели аскетический и праведный образ жизни и творили чудеса духа. К ним примыкал Иоанн Креститель, крестивший водой в Иордане, неподалеку от Кумрана. Многие идеи Христа – от ессеев. К югу от Кумрана, на берегу всё того же Мертвого моря – построенная Иродом Великим крепость Масада – самый возвышенный и пронзительный подвиг иудеев в их двухвековой войне с римлянами. Теперь здесь новобранцы израильской армии дают присягу. А еще дальше на юг – место, где когда-то стояли Содом и Гоморра.

И я стал читать Евангелия и старался понять, по-своему понять каждое слово и каждый эпизод – ведь вся Библия написана так и затем, чтобы люди не просто читали Священную историю, но и понимали, толковали, интерпретировали ее, всяк по-своему.

По сути одновременно я полюбил Христа и ессеев, возненавидел Рим и всё имперское, стал регионалом и толкователем.

Я читал «Иудейскую войну» Л. Фейхтвангера и «Иудейскую войну» и другие книги Иосифа Флавия, апокрифы, философов и историков тех времен, был в Израиле (и намереваюсь еще бывать), вслушиваюсь в Баха и всматриваюсь в иконы.

Мне претит церковь – своим стяжательством, социальностью, политиканством, ложью, мишурой и позолотой, пренебрежением и извращением всех мыслей и идей Христа. Я так и остаюсь – ранним христианином, иудеем, противостоящим надменному Риму, слушателем Нагорной проповеди Христа в Капернауме, на берегу светлого озера Кинерет…

ПРИЛОЖЕНИЯ: Агасфер (февраль 1999), Вифлеем (декабрь 1999), Иуда (февраль 2000), Соломия (сентябрь 2000), Царь Ирод (январь 2001), Похождения по мукам Симона волхва и его жены Елены (май 2001), Побиение камнями (август 2003), Гефсиманский сад (апрель 2004), Иуда и Пилат (апрель 2004), Последний защитник Масады (ноябрь 2005), Пилат. Анабасис (июль 2007), Прозрение Малха (август 2007), Вокруг Евангелий (сентябрь 2007), Евангельская география (март 2008), Люди успеют коснуться свода (март 2008), Евангелие от Вараввы (сентябрь 2008).

Сократ и Платон


Лето 1958 года я провел в белорусской деревне Должа у своей тётушки. Между рыбалкой, сенокосом, прополкой, рубкой и колкой дров, пастушеством и походами за грибами я наткнулся однажды на запыленную книгу «Диалоги Платона». Сквозь неровности античной речи я увидел простые, чистые и ясные мысли Сократа, которыми нельзя было не восхищаться.

Я полюбил и Платона. И Сократа сразу – а вместе с ними и всех других: Алкивиада, Протагора, Теэтета, Крития, Кратила… Вообще-то, кроме Платона и Сократа, я особо не различал остальных. Нутром поняв. Что передо мной – драма не людей, а идей, совершенно иная, отличная от привычной драматургия.

И я продолжаю читать эти возвышенные диалоги, призываю делать это своих коллег и даже рискнул недавно прочитать курс философии, начинавшийся с обсуждения «Пира».



ПРИЛОЖЕНИЕ: Метанойя (1999)



Малхиседек



У брата Ноя, Вара, была жена Софонима. Когда Вару уже сильно стукнуло за сто лет, а бесплодной до того Софониме – 92, она зачала, долго скрывала от мужа случившееся, а когда скрывать уже было невозможно, в слезах призналась, но не в грехе прелюбодеяния, а в беременности. Разгневанный Вар не поверил ни единому ее слову о невинности зачатия. В великом горе Софонима умерла.

Испуганный Вар позвал Ноя, они вырыли в саду могилу, а когда вернулись за трупом, то возле мертвой Софонимы обнаружили мальчика примерно трех лет, дивной красоты и со звездами на груди.

Ночью спящему Вару явился Архангел и сказал, чтобы он назвал мальчика Малхиседеком, что ребенок будет вскорости унесен на небо и о нем не надо тужить.

Так и случилось.

Дивный Малхиседек провед на небе 400 лет, избежав таким образом Потоп, и вновь вернулся на землю, уже во времена Авраама. Он установил на скале в городе Салем Скинию, на том месте, где много позже Соломон построит Храм, переименовал город в Иерусалим (Город Бога) и стал первосвященником.

Могила его – на горе Фавор, неподалеку от Назарета. На той горе в праздник кущей Петр увидел Преображение Иисуса.

Христос считается первосвященником по чину Малхиседека.



ПРИЛОЖЕНИЕ: Малхиседек (декабрь 2005)



Антропогенез



Все люди в той или иной мере – аутисты: они видят мир не таким, каков он есть на самом деле, а таким. Каким они хотят его видеть. Патологические формы аутизма – страшная психиатрическая болезнь, яркие – творчество, слабые выражаются в тяге к рутине и монотонности.

Эту болезнь нам «подарил» космический разум, который в дальнейшем мы будем называть Навигатором.

Сам по себе Навигатор мыслить не может, ему нужен индукционный контур с материальными носителями мышления, которое само по себе есть некоторое искажение и редукция сознания. Выбор пал на племя предгоминидов, обреченных на вымирания из-за разгоревшейся внутривидовой борьбы. Причина непрекращающейся свары – хронический дефицит самок.

Некоторым мужским особям был вменен аутизм, позволивший им сначала перейти к удовлетворению сексуального голода за счет собственного воображения, а затем дойти до осознания совести. Так появились первые жрецы, а изменения социальной структуры привело к формированию homo sapiens и человека в нашем понимании человека.

Между миром вещей и миром идей возник онтологически совершенно необязательный мир людей, что мы успешно доказываем не только всемирной историей взаимоуничтожения людей, но и стремительной передачей нами процесса мышления более совершенным материальным носителям.

Это произошло, как предполагают, около 40 тысяч лет тому назад, и весь этот огромный провал времени заполнен мучительными поисками смысла человеческого существования. Мне кажется, за эти 400 веков я подошел к разгадке достаточно близко…



ПРИЛОЖЕНИЯ: Теория антропогенеза (июнь 2001), Как устроен человек (апрель 2002), Теория антропогенеза (пьеса) (ноябрь 2005), Антропогенез и свет (декабрь 2005), Загадка людей 27-го стиха (январь 2006), Отклик на статью В.А. Лефевра «А если Платон прав?»



Бессмертие нерожденных



Смертны и обречены на смерть все рожденные, а все нерожденные по принципу бессмертны.

Мир нерожденных одновременно и очень близок к нашему, всего в одном микроне и миге от нас, и одновременно очень, неисчислимо далек, онтологически далек – настолько далек, что совершенно незнаем нами.

В детстве, в раннем детстве, у нас недолго еще держится память и близость к тому миру, из которого, собственно, мы и пришли в этот. Это своеобразное дежавю выражается в том, что ты знаешь каждое предстоящее мгновение, слово, движение, действие за миг до его наступления и при этом понимаешь, что это опережение происходит в каком-то очень далеком от тебя, можно сказать, противоположном, на другом конце света, месте.

Что известно о мире нерожденных?

Он «социально» неоднороден.

Для одной половины его обитателей нерождение – наказание (так, например, думают буддисты в тибетской «Книге мертвых», считающие, что, чем быстрее наступает реинкарнация, тем правильнее человек жил и умер), для другой – награда (копты считают, что душу вколачивают в тело на испытание соблазном жизни, на хождение по мукам).

Кроме того, и те и другие представлены тремя стратами:

- рождавшиеся и сохранившие целостность души (отсюда – идея реинкарнаций)

- рождавшиеся, но не сохранившие целостность души (так считают, например, иудеи)

- те, кто никогда не рождался

- и те, кто никогда не будет рожден



Следовательно, вся эта неоднородность мира нерожденных может быть сведена к простенькой матрице:




Не в рамках данного текста, а как-нибудь потом, надо попробовать описать каждый из этих четырех типов.



По Греции



Афины



В Афинах мы заказали автобус и экскурсовода и совершили обзорную поездку по городу. Наш гид, Андрей, оказался большой удачей – это был не патетический захлёб и декламация записных экскурсоводов, а рассказ историка-профессионала, чуткого не только к истории, но и языку, мифологии и философии. Ему очень понравилась тема нашего путешествия и он, как мог, импровизировал о бессмертии. Собственно, мы ничего нового в бессмертии не открывали, всё это достаточно банально, но мы искали бессмертие в себе, мы самоопределялись относительно его, вообще-то многоликого:

- физическое (биологическое), которое, как обещают генетики, биологии и геронтологи, будет достигнуто для человека в ближайшие 20-30 лет, а в природе уже имеется несколько моделей бессмертия, например, растущие здесь оливы

- творческое

- героическое (достаточно всего лишь совершить подвиг, у лучше, для верности, дюжину)

- божественное

- духовное (яркий пример – святые и их нетленные мощи)

- душевное (здесь необходимо допустить и наличие души и ее бессмертность)

- чародейное (Колумб отправился искать источник вечной молодости Бимини, алхимики пытались создать эликсир вечной молодости)

- хозяйственное (о. С. Булгаков считал, что хозяйства – деятельность по преодолению смертности) – приобщение ко всякой деятельности бессмертно, поскольку бессмертна сама деятельность: виноделие, хлебопечение, врачевание…

Мы посетили римские развалины храма Зевса, в саду Ликея были близки к школе перипатетиков Аристотеля (в саду Академа на месте школы Платона строится городской музей), видели арку, отделяющую город Тезея от города Адриана, были у стадиона, построенного к первым современным олимпийским играм, взобрались на Акрополь с видом на Ареопаг, холм Муз, древний амфитеатр и другие вечные ценности – всё дышало бессмертием и свидетельствовало о бессмертии. Вечером мы поднялись на вершину горы св. Георгия – и понаслаждались под холодное белое сухое ночной панорамой великого города, колыбели нашей европейской цивилизации.

Сильное впечатление произвел и Пирей, принимавший когда-то пентакантеры с вином и хлебом, а теперь превращенный в оживленный пассажирский порт с бесконечными паромами и гигантскими круизерами. Рядом – бывшая рыбацкая бухта, ныне – фешенебельная марина, порт яхт и катеров богатеньких буратин, вырастивших на поле чудес в стране Дураков свои несметные деревья с денежками вместо листьев.



Жара от сосен, камней и неба,

пылает в зное десница Феба,

антично море, античен говор,

рука вгрызает в бутылку штопор:

тут всё затихло, ушло в колючки,

коты гуляют: кощеи-злючки,

никто не знает великий город,

полны помойки, но в людях – голод,

торговец мясом зашелся в крике:

«всего три евро – скорей берите!»,

а сверху в эту людскую кашу

Акрополь смотрит как на парашу,

и гордо в небо глядит Георгий

но не Петрович, а просто Божий.



Метеоры



Метеоры – огромные, в несколько сотен метров высотой, серые монолитные столбы, на макушках которых разместилось почти сорок православных монастырей. Захватывающее зрелище и потрясающее восхищение людьми, ради уединения и отрешения от суеты мира совершившие это строительное чудо.

Теперь здесь много туристического шума и гама, но монахи умудряются увертываться и от этой напасти.

Простая мысль – духовное бессмертие достигается в кропотливой тиши одиночества.

А нам остается только восторгаться этой красотой и этим подвигом человеческого духа.



Олимп



В один из дней те, кто физически был более или менее подготовлен, отправился на восхождение, остальные предприняли путешествие на мини-вэне.

Благодаря навигатору, мы поехали явно не в ту сторону, сильно покружили по Фесалии, пока не купили карту и не выбрали правильное направление.

Как и предполагалось, Олимп оказался отдельным, очень крупным, доминирующим, даже величественным над мелкими горными хребтами, массивом. Верх массива – несколько примерно равных между собой вершин, посвященных, по-видимому, сонму главных богов-олимпийцев. Главная вершина, естественно, посвящена Зевсу, низвергшему своего отца Хроноса в Тартар, освободившего своих братьев и сестер, которых пожирало ненасытное Время. Заключение Хроноса в Ад, под груду огромных камней, сделало бессмертие богов-олимпийцев весьма хрупким: от богини Фетиды должен был родиться тот, кому суждено свергнуть Зевса. Дабы избежать своей участи, Зевс выдал Фетиду замуж за одного из героев-аргонавтов Пелея. Плодовитая, но безрассудная Нереида сама уничтожила почти всех своих детей, в живых остался лишь Ахилл, и то только для того, чтобы бесславно погибнуть под Троей от стрелы сластолюбивого Париса, а без него ахейцы победить не могли.

Судя по дальнейшей истории, Зевса и других олимпийцев это не спасло: пришел Распятый, и ради Него люди отвернулись от своих богов. Сегодня Олимп пуст и истоптан смертными.

Предгорья массива заселены весьма слабо, туристическая инфраструктура почти отсутствует, а местные жители настроены не очень гостеприимно.



над Олимпом – небеса,

на Олимпе – чудеса…



собрались боги,

теперь убоги:

нектар и манна

не по карману,

бараньи ребра

жуются бодро,

салат с фетою,

запив водою,

фраппе немного

для чистки слога,

потом – сиеста

на спальном месте,

а в целом – тихо

пока спит лихо,

чинить дороги

не любят боги,

и по ухабам,

с нерусским матом

плетутся «Нивы»,

в конец разбиты,

а где-то выше,

над горной крышей

живут иные,

совсем святые,

с крестом и ризой,

и с Моной Лизой…



над Олимпом – небеса,

на Олимпе – чудеса…



Аргонавты



Мы жили высоко в горах, на 750 метров над уровнем Эгейского моря, и отсюда, в ясную погоду, можно было видеть и город Волос, и чашу бухты, и порт.

Я пристально вглядывался в эту застывшую даль и всё пытался рассмотреть пеструю пентакантеру «Арго». Напрасно…

Ясон собрал хорошую команду и затеял любопытное дело – расширить пределы Ойкумены на Восток, а заодно импортировать технологию добычи речного золота.

Ойкумену он расширил, технологию украл, однако этот промышленный шпионаж не пошел грекам впрок: для того, чтобы в овечьей шкуре задерживалось речное золото, надо иметь золотоносные горы и реки, а этого в Элладе до сих пор не нашли.

Зато Ясон нашел себе жену, волшебницу Медею, которая привезла с собой снотворное зелье, известное сегодня как Саперави (греки привыкли до того пить слабые вина, разбавленные водою). Кахетинские вина противопоставились всем остальным винам мира, но, кажется, и этот тип вина угасает под напором технического прогресса и человеческой алчности.

Склочная Медея принесла с собой в Грецию бесчисленные несчастья, но именно благодаря ей и ее злодействам мы имеем теперь такой жанр драматургии как трагедия.

Знал бы Ясон, зачем плыл, утопил бы свою лодку еще в проливах.



Мы отплываем – и наши кентавры

Нас провожают, махая хвостами,

Мы не вернемся – не бейте в литавры,

Нас раскидает смерть за морями.



Море Эгейское – тихое море,

Горы, туманы, привычные склоны,

Мы отплываем – на подвиг и горе,

Вам не услышать плачи и стоны



Дальние страны, Руно и Медея –

Всё так бессмертно, не нужно, без смысла,

Мы потеряем Геракла, Пелея,

Много героев, иллюзий и мыслей



Кентавры




Достаточно нелепые истуканы, изображающие кентавров, встречаются в Волосе довольно часто. Неистовые и бессмертные, теперь они застыли сегодня маленькими изваяниями, скорее смешными, чем осмысленными. И не навевают никаких идей и мыслей. И табуны их уже не будят росными утрами затихших и притихших людей, и никому уже не мнятся их великолепные торсы.



Салоники и Фермопилы



Мы не были здесь… не доехали…как и до многих других, славных и дивных мест… какая жалость!



Рефлексивные интервью




В самом конце нашего мероприятия я попросил нескольких его участников ответить на два очень важных для нашего университета вопроса.

Если честно, их ответы меня немного разочаровали: при всей искренности, честности и серьезности опрашиваемых, каких-то прорывных идей не оказалось.

Тем не менее, считаю важным и необходимым опубликовать эты ответы, не различая и не выделяя авторство:



Каким я вижу корпоративный университет ВИАНСА (WeAnswer) в будущем?


Местом освоения методологического инструментария и методологической формы мысли, окультуривания коллектива, место заведения социальных связей в профессиональной методологической сфере (с внешними приглашенными людьми) и местом формирования команды, местом личного и карьерного роста

Разнообразным: в обсуждениях, темах, фильмах, философских обсуждениях, экспертах, участниках и представителях всех команд коллектива. Помогающим в жизнедеятельности, мыследеятельности и «работе»

Как пространство человеческого и интеллектуального доверия, как место, не столько решающее производственные задачи, сколько формирующее команду, общность ценностей, но где одновременно высока концентрация оппозиционных взглядов, идей, суждений (у нас не хватает содержательных столкновений), имеется «высокая» дисциплина и организованность участников, связанная с вовлечением в процесс организации большего числа людей при отсутствии тех, кто не имеет интересов в содержательном движении и реальной проблематизации каждого.

ВИАНСА должен расширять область мышления за пределы профессиональной деятельности, но при этом должны иметь практическое значение (в какой форме – вопрос)

Я хочу, чтобы корпоративный университет являлся таким местом, где я могу получать определенные интеллектуальные вызовы и задачи несоразмерные для меня в данный момент. Для того? чтобы осилить эти задачи я хочу чтобы участие в работах университета принимали заинтересованные, «глубокие» люди, заинтересованные в темах семинаров, в личностном саморазвитии и готовых менять нашу страну и мир. Кроме того, я хочу, чтобы каждый участник университета вносил свой вклад в его развитие. Я хочу видеть ВИАНСа гибким и развивающимся, чтобы с внутренним ростом и развитием его участников менялся и сам университет.

Как процесс, подразумевающий нахождение общего виденья в обсуждаемых темах. Достижению этого должно способствовать:
1) общий сбор активной группы (те, кто хотят, и из них, кого можно, т.е. отбор),
2) предварительная проработка материала (а также рекомендованной литературы и поиск альтернативной),
3) написание эссе и доведение его до конечного умозаключения (тут нужна помощь «ректората»),
4) «четко» спланированный режим проведения АСК (работа в группах, пленар, рефлексия); возможно, стоит задуматься о количестве людей в группах, тем самым увеличить число выступлений и обсуждений),
5) необходимы «эксперты», помогающие выбрать направление рассуждений, 6) нужна дисциплина как во времени, так и в рассуждениях, чтобы не терять время,
7) школу нужно расширить, так как очень трудно найти подходящих людей для нашего университета, а она будет отличным отборочным этапом и будущим потенциалом,
8 ) количество АСК приемлемо 9) нужны фильмы и их обсуждение.

Каким я вижу себя в университете ВИАНСА?

Активным участником по всем программным направлениям, лидером, задающим темп и освоение всего выше перечисленного

Самоорганизующимся, для которого есть условия (только проявляй активность и бери), умеющим выражать свои мысли в текстах и обсуждениях

Я пытаюсь отвечать себе в ходе сессий на личные мировоззренческие вопросы, видеть собственную траекторию в университете, участвовать в подготовке и организации сессий, ощущать необходимость собственной активной позиции в университете, особенно в условиях вымывания «пассива».

Пока – как слушателя, который набирается опыта, чтобы полноправно участвовать в дискуссиях.

Я вижу себя неравнодушным. Это место ценно для меня и я хочу быть ценным для него.

Во-первых, как саморазвивающаяся личность, во-вторых, как человек, с которым можно обсудить темы, помогающие развитию нашей «корпорации». В будущем – как человек, влияющий на разные «узлы» в нашей стране (распространение нашего видения).


Будем считать, что это и есть наш автопортрет в будущем. Спасибо всем.

Содержание и типология схем в СМД-методологии (введение в тему).

Содержание и типология схем в СМД-методологии (введение в тему).Игорь Злотников. Александр Левинтов.

Содержание и типология схем в СМД-методологии

(введение в тему).

Игорь Злотников M.Sc.Ec.
Александр Левинтов Ph.D.

Мы близки к тому, определенному историками науки сроку – полвека, когда о неком интеллектуальном движении, научной школе, концептуальной разработке можно говорить как явлении историческом. Более полувека существует и развивается методологическое движение, уже тридцать лет прошло со времени проведения первой организационно-деятельностой игры (ОДИ), более 15 лет СМД-методология развивается самостоятельно, без титанических усилий Георгия Петровича Щедровицкого (1929-1994). По логике исторической жизни школы СМД-методологии именно сейчас должен появиться кортеж текстов, подводящих черту и итоги прошедшего полувека. И в ряду этих текстов – данная статья.

СМД-методология вернула в практику интеллектуальной жизни и философствования схемы – как основные средства организации мышления и коммуникации, а также фиксации содержания. Движение в методологических схемах является необходимой работой понимания и углубления знания. Используя различные методологические схемы, которые выступают средствами организации содержания и фиксируют в себе способ схематизации, мы попытаемся продемонстрировать основное направление наших размышлений как в онтологическом (сущностном), так и метафизическом смысле. Для этих целей в данной статье мы сделали попытку расширить статус методологических схем, рассматривая их не только в традиционном мыследеятельностном статусе, но и добавив – мыслежизнедеятельностный и жизнедеятельностный ракурсы.

Особенности и типология схем

Схема – специфический и весьма выразительный язык методологии. Методологический опыт породил не только огромную коллекцию схем, но и создал их лексику (набор элементов) и грамматику (способы и правила употребления элементов), а также фонетику (речевое сопровождение и интерпретации схем). Существует даже идиоматика схем: схема шага развития обычно называется «схемой велосипеда», схема системной парадигмы – «этажеркой», схема понятия – «трельяжем» и так далее. Эта идиоматика отчасти приводит к догматизации схем, их иконизации. Поэтому любые попытки конструктивной критики схем и использование схематизации как техники для создания новых схем представляется нам актуальным и значимым.

Схемотехника, схематизация, чтение схем – непременные умения методологов. Каждая схема может быть превращена в законченный дискурс и, тем самым, представлять собой вполне самостоятельный продукт методологической работы.

Развитие методологии и схемотехники доведено до такого уровня, что сделало необходимым введение типологии схем. Разумеется, подобного рода типологий может быть достаточно много. Данная статья – попытка первой, более или менее развёрнутой типологии и введение новых по типу схем. Это – миниатюрная попытка создания своеобразной методологической «периодической системы» как аналог таблицы Д.И.Менделеева, позволяющая не только относить те или иные схемы к соответствующему им классу, но и задающая пустые, ещё незаполненные места, указывая на предстоящий фронт работ и направления пионерного поиска.

Мыследеятельностные схемы

Собственно, только эти схемы в настоящее время и присутствуют в методологии. Схема в методологии рассматривается, прежде всего, как мыслительное средство и, одновременно, продукт мышления. Относительно их типологического разнообразия можно сказать, что все они имеют оргдеятельностный (позиционный) или онтологический характер. Более того, каждая методологическая схема может быть прочитана дважды – и как онтологическая («что это значит, по сути») и как оргдеятельностная («как это сделать» или «какими позициями это представлено»?).

По статусу, частоте и смыслу употребления в методологии принято также выделять базовые и рабочие схемы. Базовые схемы используются в неизменном виде либо с непринципиальными коррективами исходных методологических универсалий. Рабочие схемы представляют собой ситуативные синкреты, которые во многом основаны на смысловой схематизации. Впрочем, следует иметь в виду что все базовые схемы начинали свою «жизнь» в методологии как рабочие синкреты, и лишь со временем и по мере использования, приобретали статус базовых. Если ввести принципиальное отличие базовых схем от рабочих, то первые - представляют собой методологический инструментарий, применимый во всех или большинстве случаев, вполне отделяемый от ситуативного содержания и потому свободно транслируемый, передаваемый как содержание методологического образования. Вторые же, рабочие схемы, орудийны (т.е. «неотделимы от руки») и привязаны к смыслу ситуации, к конкретному схемотехнику (имярек), и к конкретному дискурсу.

Наконец, существуют предельные схемы, несущие метафизическую, трансцендентную миссию.

Мыслежизнедеятельностные схемы

С середины 80-х годов и по настоящее время методология в ходе своей социализации начала сталкиваться и обсуждать некоторые сущности жизнедеятельностного характера. Разумеется, рассмотрение всегда имело теоретико-методологический характер, но вектор реализуемости и прикладности стал ведущим. Речь идёт о таких жизнедеятельностных сущностях, которые были подвергнуты специальному методологическому анализу, вплоть до построения специальных понятий. К таким понятиям мы отнесли понятия «город», «регион», «предприятие», «рынок», «торговля», «сервис», «транспорт», «образование» и т.п. Схемы, возникавшие и возникающие при методологическом обсуждении этих жизнедеятельностных понятий, имеют, таким образом, мыслежизнедеятельностный характер.

Жизнедеятельностные схемы

В настоящее время методология вплотную подошла к решению жизнедеятельностных проблем такой сложности и такого уровня, где привычных и освоенных СМД-средств уже недостаточно. Обсуждение таких понятий как «детство», «человечность», «жилье», «власть» (группа ММАСС); «образование» (Никитин, группа А. Волкова); «стиль жизни», «жизненный путь», «смысл жизни» и т.п. (группа А. Волкова, семинары БИСИ) - привели к необходимости вовлечения и привлечения всего (не только методологического) интеллектуального наследия человечества: философского, социологического, психологического, творческого и т.д.

Жизнедеятельностные схемы оказались образнее, «живописнее», богаче смыслами, чем мыследеятельностные и мыслежизнедеятельностные схемы, но также заметно более громоздкими, возможно, в силу несовершенства схемотехники. Как следствие, эти схемы являются смыслопорождающими в большей степени, нежели другие, и имеют больший потенциал интерпретаций и толкований. На наш взгляд, переход СМД-методологии к систематическому и критическому обсуждению жизнедеятельностных схем, принципов их построения и способов их использования содержит в себе существенный потенциал развития самой СМД-методологии. Это направление сможет вывести СМД-методологию из догматических ограничений, которые накладывают на методологию многочисленные последователи. На этом направлении СМД-методология могла бы попробовать свои силы и в освоении новый пластов культуры, таких как символизм, сакральные и эзотерические концепции.


Типологические основания


Все три класса схем – мыследеятельностные, жизнедеятельностные и мыслежизнедеятельностные – имеют разные статусы, которые могут быть положены в качестве типологических оснований. Речь идёт о предельных, базовых и предметных схемах.

Предельные схемы или схемы предельных онтологий выражают мировоззренческие позиции, в них сконцентрировано и сжато столько смыслов, что они приобретают метафизический, символический, а потому и нерефлектируемый характер, подобно тому, как верующими не рефлектируется символ креста, символ звезды Давида или символ мусульманского полумесяца. В пояснение этого тезиса: в общем-то, христианам совершенно неважно, что Древо Жизни – тамариск, но существенен символ рождественского дерева: Древа Жизни, опирающегося на Крест и оглавленного Вифлеемской звездой (звездой Давида) как указание неразрывности и преемственности Ветхого и Нового Заветов. Важно для христианина также то, что Древо Жизни, в отличие от Древа Добра и Зла, бесплодно. Именно поэтому мы и наряжаем Christmas tree, памятуя о вечности жизни, а потому и её неплодности. И мы дарим этому, в общем-то, хвойному дереву символические «плоды» как жертвоприношение от временно живых вечно живому.

Среди методологических схем таким статусом обладает Схема Мыследеятельности, среди жизнедеятельностных – схема Человека, схема Бога, схема жизни, схема социокультурного и универсумально-духовного пространства.

Базовые схемы общеупотребительны, но менее универсальны, чем предельные. Сюда относятся следующие схемы: базовых процессов (производства, воспроизводства, функционирования и развития), системной парадигмы, сферно-фокусная схема – среди мыследеятельностных; схема мудрости – среди мыслежизнедеятельностных; схемы времени, жизненного пути – среди жизнедеятельностных.

Здесь даже можно вывести некое правило: частота употребления схем обратно пропорциональна их универсальности.

Предметные схемы, как правило, касаются тех или иных рабочих понятий и понятийных конструкций, таких как: схема рынка, схема предприятия – в жизнедеятельностном пространстве; схема понимания и герменевтического круга – в мыслежизнедеятельностном; схема управления и социо-техническая схема – в мыследеятельностном.

Типологическая матрица

Таким образом, всё типологическое разнообразие схем может быть заключено в следующую матрицу:


Заполнение типологической матрицы предполагает, что каждый, взявшийся за эту работу, сможет отобразить в схемах свой опыт жизни и мышления. Конечно, не стоит думать, что выявление основных схем, заполнение ими предложенных пустых мест в типологии автоматически повлечет их утверждение в качестве стандарта и некой нормы. Наша версия – это своеобразное предложение для дискуссии по созданию основных типологий СМД-схем. Мы рассматриваем работу по трансформации СМД-методологии в варианты прикладного знания как создания инструментария, позволяющего решать онтологические и метафизические задачи, давно вышедшие за пределы философии и методологии. На определенном этапе жизни эти задачи становятся «вечными», и каждый человек решает их в меру своего опыта и отношения к жизни. В ситуации нынешнего кризисного, а порой и катастрофического мира к решению частных метафизических и онтологических задач обращается все большее количество людей. Осмысленность такой внутренней работы осознается всё шире и глубже. Онтология и метафизика индивидуальной жизни превращается в обязательное условие осмысленности собственных дней, лет и десятилетий. Люди вынуждены оценивать себя с точки зрения собственной онтологии мира и метафизики собственной жизни. Одновременно они всё больше опираются на автопоэзис себя и своей среды обитания, на вслушивание в своё «Я» поверх и сквозь «шёпот чужих мнений».

Не претендуя на полноту, мы все-таки хотели бы своей версией типологии схем поднять тему и вызвать обсуждение возможности использования схематизации для продвижения в онтологических представлениях и метафизических изысканиях, которые очень скоро станут первейшей необходимостью осмысленного существования.

Приложение 1.

В Приложении 1. приведены в качестве примеров несколько жизнедеятельностных схем, включая пояснения и комментарии к ним.

Мыследеятельностная схема «путешествия в себя»



Схема 1. Путешествие в себя

По мнению Рикёра, «человек – это место встречи». Схема описывает место встречи с самим собою и путешествие по внутреннему миру «себя самого». Что на первый взгляд, выглядит как «невероятное» или «болезненное», но на определенном этапе «жизненного пути» - необходимое и обязательное условие продолжения жизнедеятельности.

Возможно ли «мыследеятельностное» освоение «жизнедеятельности»? В нашем понимании – не просто возможно, но и необходимо. Только за счет «СМД-освоения» жизнедеятельности, мы можем овладеть внутренним и внешним опытом. Методологические средства и способы работы с внутренним миром позволяют сделать, казалось бы, невозможное - объективировать внутренний мир. А техники и приемы схематизации позволяют сделать презентацию и выражение внутренних глубин в транслируемых схемах. Именно эту задачу выполняет «Методологическая схема «путешествия в себя»» (Схема 1) - пример методологического освоения внутреннего мира и жизненного опыта.

Исходная позиция в схеме – это позиция «многих ситуаций», в которых с самого начала оказывается человек [1]. Эти ситуации «длятся» и сопровождают человека по всему «жизненному пути». Самые общие ситуации – «внешние» и «внутренние» (горизонтальный пояс схемы). Эти ситуации узнаваемы в опыте любого человека, но их «схематизация» возможна только при самоопределении, которое обязательно должно быть осуществлено в определенной традиции. В нашем случае – в традиции СМД-методологии (верхняя часть схемы). Человек на своем жизненном пути преодолевает множество трудностей и только при волевом усилии возможны определенные результаты, которые, находясь «вовне» человека «означают» его жизненный путь (нижняя часть схемы). Важное для каждого человека становление во внешнем мире происходит в «ближнем круге» человека (семья, детство, ученичество, профессионализация и т.д.). Этот внешний круг ситуаций вводит человека в социум, позволяет осознать историю и приобщиться к культуре. Основным движущим полем внешних ситуаций является «интерес» к внешнему миру. Его сложному многообразию. На определенном этапе «жизненного пути», за счет формирования «самосознания» человек «открывает в себе» внутренний мир. В самосознании внутренний мир появляется (если появляется) позднее внешнего освоения. Для этого необходима самостоятельная внутренняя работы, которая не может быть осуществлена без открытия «внутреннего смысла». Именно поиск внутреннего смысла позволяет человеку раскрыть в самосознании основные «архетипы» своей личности и осмысленно отправить в «путешествие» в многообразные «внутренние миры». Встреча на этом «Пути» и «Шествии» с «Я» – «Ты» – «Другим», которое обязательно должно произойти на каждом этапе внутреннего пути, является необходимым условием восстановления собственной целостности человека. Сохранение и восстановление «целостности» человека, с включением в нее «внутреннего», «традиционного» и «индивидуального» - является обязательным условием «интересного», «осмысленного» и результативного жизненного пути. Таково краткое описание «схемы» «Путешествия в себя». Каждый элемент этой схемы предполагает углубленную конкретизацию каждого конкретного случая. Тем самым этот тип схемы предполагает «онтологичность» и «метафизичность» индивидуального «заполнения» схемы.

Схема самоидентификации и принадлежности



Схема 2. Самоидентификация и принадлежность

Оба процесса, самоидентификации и принадлежности описываются «дельта-функцией». Приобщение к социуму: «орание» в толпе болельщиков на стадионе, в строю, на митинге или рядах наших вспышкой превращает нас в атом «масс» и, когда мы возвращаемся, мы возвращаемся уже немного не теми, кем были до того, мы становимся немного менее самими собой, но более социальными и стадными. Точно также, погружаясь в универсумально-духовный мир, интроспективно, в рефлексии, исихастии, медитации - мы погружаемся в «своё сокровенное Я», «Я» по Образу и, возвращаясь назад, становимся глубже, чем были доселе.

На растяжке от себя социального до себя сокровенного мы тяготеем к себе по природе своей, двигаясь в направлении универсумально-духовного и к техническому – в социо-культурном направлении. Собственно, именно поэтому наше социальное Я - есть объект применения политтехнологий, пиара, маркетинга и рекламы.

И вместе с тем в движении по социальной принадлежности мы «оестествляемся», перестаём владеть собой, превращаемся в стадное животное, мы оказываемся стреноженными в поставе социальных связей и обязательств, но в движении к универсумально-духовному мы всё более владеем собой, «обискусствляемся» и индивидуализируемся.

Схема жизненного пути



Схема 3. Жизненный путь

Поступательно-вращательное движение по разнонаправленным жизненным путям возникает из-за того, что имеется эксцентрик, человек, в силу своего принципиального несовершенства и некоторой доли иррациональности находящийся «не в фокусе», а в смещении от центра. Это смещение позволяет ему иметь потенциал и возможность развития, совершенствования, критического отношения к себе и занимаемой позиции. Эксцентриситет возникает также в силу того, что сознание всегда антропоцентрично, а мышление отбрасывает мыслящего на периферию собственной личности. Иными словами, мы движемся, только когда мыслим. Перефразируя Р. Декарта: «я мыслю, следовательно, я двигаюсь». И, стало быть, только переживая, только чувствуя, мы просто проживаем время своей жизни – и не более того. Цельность жизненного пути – волевая иллюзия, попытка интегрировать карьеру, семью, достижения и ошибки в единое и сюжетно законченное движение, придавая этому своему движению фатальный характер («шатун судьбы») либо признавая за собой позицию хозяина своей судьбы («это я толкаю поршень в цилиндре, а пар может уходить в свисток").

Схема смысла жизни



Схема 4. Смысл жизни.

Стрелки – этапы\отрезки жизни.

Вертикальные линии – точки бифуркации, проблематизации, формирования смыслов жизни; эти смыслы могут иметь и кумулятивный и некумулятивный характер, сосуществовать или противоречить друг другу. В освобождении от «чужих смыслов жизни», как заметил Петр Тутаев, человек становится причиной самого себя и сам возводит траекторию смысла\смыслов своей жизни.

Движение из предметного мира (где ты и сам – предмет) в вещный проходит как осмысление: придавая предметам способность вещать нам о себе своими смыслами и истинами, мы строим из вещей («вещь» по-гречески - “rea”) реальность как осмысливаемое и осмысленное нами пространство нашего существования. Обессмысливание жизни, депрессия – прежде всего потеря реальности, потеря слуха вещающего мира.

Пространственная схема времени



Схема 5. Пространства времени

Одно и то же событие, один и тот же процесс мы переживаем трижды: как циклическое и повторяющееся («ничто не ново под луною»), как векторальное (нельзя войти в одну и ту же реку дважды») и как дискретное («хронотоп»).

Например, процесс развития переживается нами в дискретном времени как акт\шаг развития, в векторальном времени ход развития отражается только апостериально, исторически, по факту изменений и смещений, а в циклическом представляет собой полное подобие вида сбоку на поверхность, то есть линию, по которой мы судим о тренде как направлении и интенсивности изменений.

Любая ипостась времени отличается своей интенсивностью, иногда называемой нами скоростью или наполненностью.

Созерцание и переживание нами дискретного времени выражается то как столкновение, то как “раз”, то как вспышка, то как искра, то как капля, то как миг, то как мгновение, то как точка (spot = пятно, dot = точка в Интернет-адресе, point = математическая точка, period = грамматическая точка, top = геодезическая точка).

Циклическое время распадается на фазы, векторальное – на периоды и эпохи.

Мы присутствуем и можем ощущать себя во всей полноте времени: и в его кружении, протекании и в его вечной сиюминутности. Более того, мы в состоянии различать, как и почему вращается наше циркулярное время (см. Приложение 2), мы понимаем, что только в управленческой позиции мы движемся вспять по вектору времени – от прошлого к будущему, а в нормальной жизни нормальные люди двигаются в прошлом, вслед за своими учителями, родителями, предками. «Хронотоп» времени мы можем измерять и в миганиях света с частотой 50 герц в секунду, и с частотой кино по 24 кадра в секунду, и в парсеках диалога души с Богом.

Дельта-функция понимания

Эта кривая легко проектируется на «герменевтический круг» Шляйермахера [3]: понятые фрагменты соответствуют всплескам «ага-понимания», понимаемые – пологими участками кривой. Естественно, что у каждого – своя непредсказуемая частота всплесков, свои понятые реперы в этом круге.



Схема 6. Дельта функция понимания.

При повторном и последующих циклах понимания уже понятое не дает никаких всплесков – они возникают в других местах, пока, наконец, нам не начинает казаться, что всё понято, а потому более и неинтересно [3].

Понимания разных людей держатся не только на разных реперах, но, даже если «всплески» совпадают, совершенно необязательно, чтобы бы они были одинаковыми по смыслам: каждый формирует собственные смыслы, расставляет свои смысловые акценты ударения. Каждый превращает понимаемый текст (в широком смысле слова «текст»: это и слова, и музыка, и живопись, и люди, и ситуации и т.п.) в уникальный и только им понимаемый мир. В условиях всеобщего непонимания все люди – братья, но там, где формируется понимание, формируется и одиночество: мы живём в понимаемом нами мире, недоступном для других. И там, где звучат декламации, хоры и марши, нет места пониманию и одиночеству в понимаемом и понятном мире.

Эти состояния «ага-эффектов» понимания прямо противоположны эффектам самоумаления, самоуглубления и самоуничижения, которые достигаются, например, в исихастии. Но благодать, харизма, возникающая на пределе исихастии, эмоционально сродни тому, что переживается в «циз-трансе». Мания ничтожества кающегося и мания величия понявшего неразличимы.

Приложение 2.

Вот маленькая сказка на тему цикличности времени.

Куда идут часы, которые идут вспять?




В Иозефе, Еврейском квартале Праги, который давно уже не гетто, а самый роскошный район города, как и Гетто в Венеции, есть Еврейская ратуша XYII века, на которой установлено двое часов. Наверху – обычные часы, с обычным циферблатом и стрелками, движущимися справа налево, против Солнца: ведь все часы сделаны по прототипу солнечных, где тень движется против движения Солнца. Под обычными часами расположены другие, где вместо привычных нам цифр – цифры на иврите. Стрелки этих часов движутся в противоположном направлении, вспять – слева направо.

Толпы туристов теснятся у этой ратуши, и крикливые, измученные своими непомерными знаниями гиды, на всех языках мира показывают ошарашенным туристам эти диковинные часы.

Я как-то более года простоял на этом месте, тщетно пытаясь услышать от дотошных гидов, куда идут часы, которые идут вспять.

Но так и не дождался.

Я даже нарочно спрашивал их об этом, но они всегда и неизменно отвечали: «простите, но вы, кажется, не из нашей группы»…

И тогда я сам задумался, куда идут часы, которые идут вспять.

Чтобы понять это, надо понять, куда идут нормальные часы.

Сначала создается впечатление, что они никуда не идут, что время просто ходит по кругу: дойдет до 12 и опять начинается с нуля. И ни один из этих кругов не отличается от других. Ровно ничем: ни скоростью, ни направлением движения.

Но это не так. Это – большая и глупая ошибка думать, будто эти часы никуда не идут. То, что они идут по кругу, может обмануть только дураков, но мы-то с вами – не дураки.

Мы знаем, что эти часы идут к концу, к смерти, к мрачному мраку. К твоей и моей смерти, к смерти каждого из нас и к смерти всех людей и всего мира.

И только одни часы пытаются вернуть нас к началу – к нашему началу, к началу жизни каждого из нас, к началу мира и к началу начал, к самому светлому мигу зачатия света и мира.

Как жаль, что в мире есть только одни часы, которые идут вспять – они идут в правильном направлении.

Впрочем, в одной пивнушке, куда я заскочил ранним утром, на стене, неприметно для всех, висели точно такие же, но маленькие часы, которые шли вспять.



ЛИТЕРАТУРА.

1. Игорь Злотников. «Мыследеятельность в ситуации и ситуации мыследеятельности» – доклад в Институте развития им. Г.П.Щедровицкого. http://www.fondgp.ru/lib/seminars/2004-2005/xirefl/8.

2. Александр Левинтов. В поисках понимания.

http://www.redshift.com/~alevintov/ май 2009

3. Александр Левинтов. Непонимание как ресурс коммуникации. http://www.redshift.com/~alevintov/ май 2009

Мировоззрение и онтология

Мировоззрение и онтология
Надо сразу сказать, что эти два понятия, с первого взгляда синонимичные почти до тождества (всё дело только в этимологии слов), различны, поскольку принадлежат разным мирам. Первое употребительно в философии, системе образования и идеологии, второе – в философии и методологии.
А теперь – о принципиальных различиях по существу.
Мировоззрение – система взглядов и представлений человека о мире и своём месте в нём. Мировоззрение может быть религиозным, атеистическим, мистическим, философским, научным, инженерным, художественным, профессиональным и так далее. Человек может вполне совмещать в себе коллаж из нескольких мировоззрений, только со стороны кажущийся противоречивым: можно иметь научное, философское, материалистическое и профессиональное мировоззрение одновременно. Мировоззрение выражаемо – в правилах, точках зрения, убеждениях, ценностях, принадлежности и т.п. Мировоззрение допускает и такие крайности субъективизма как представление о мире, лишь приснившемся субъекту.
Онтология подобно рефлексии, существующей и в психологии и в философии\методологии, а потому сильно разнящейся в этих двух действительностях, рассматривается здесь как философская сущность и  как методологическое понятие.
В философии принято рассматривать онтологию в паре и в противопоставлении с гносеологией (учением о познании) и эпистомологией (частью гносеологии, учением о научном познании). В этом смысле онтология занимается проблемами мира за пределами и границами сознания, субъекта, Я.
К методологическому понятию онтологии гораздо ближе другой, более тонкий смысл философской методологии: изучение законов, общих и для объективного, и для субъективного мира. Такова, например, онтология природы и культуры человека.
Наконец, методологическая онтология рассматривается как конструктивная часть мышления, порождаемая логикой и порождающая логику. Основным содержанием методологической онтологии являются понятия в своей непротиворечивой совокупности.
В отличие от мировоззрения, методологическая онтология в принципе неописуема: либо у человека нет понятий – и тогда у него нет и онтологии, либо эти понятия есть, но их такое множество, что представить их просто невозможно. Тезаурус понятий подобен лексикону: мы не можем перечислить свой лексикон, но он представлен в нашей письменной или устной речи, он доступен для внешнего наблюдателя и коммуниканта.
В методологии одним из базовых требований является предьявление онтологического пространства мыслительной работы и ортогональное ему предъявление организационного (организационно-деятельностного, организационно-позиционного пространства). Особой процедурой является интерпретация онтологического пространства в позиционном и наоборот.
Кроме того, существует понятие онтик – рабочих технических средств-представлений, не имеющих статуса базовых или предельных, подобно рабочим понятиям, построяемым и используемым для конкретных мыслительных разработок.