Вернуться к обычному виду



Предисловие к книге Б. Санто[

  

Предисловие к книге Б. Санто[

Предисловие к книге Б. Санто

Советский читатель имеет возможность познакомиться еще с одной книгой по инновационной проблематике. Подобно предшествовавшим  , и эта работа имеет во многом вводный, ознакомительный характер, что не является оплошностью издателей,— как это ни парадоксально, инновационная действительность по-прежнему является для нашей страны терра инкогнита, неизвестной отечественной практике и прошедшей мимо «массового» теоретического сознания. Хотя попытки привлечь внимание к этой действительности, начать ее исследование и практический запуск делались в те же годы, что и переводы зарубежных работ: в декабре 1978 г. состоялась фактически первая всесоюзная конференция по проблемам нововведений, а во ВНИИСИ АН СССР под руководством профессора Н.И. Лапина в 1979 г. начались семинары и ежегодные издания по этой же проблема¬тике  . Специфика семинара состояла в том, что здесь делалась попытка сочетать теоретические формы работы с практическими — выявить отдельные инновационные всплески, помочь их организационному закреплению и развитию: семинар стремился стать консультационным «бюро» по вопросам нововведений и развитию органи-заций. Невостребованные, эти начинания тихо исчезли к середине 80-х годов.
Парадокс состоит в том, что в отсутствие подлинного инновационного феномена в нашей стране пышно расцвел его удивительный эпифеномен — вера в так называемый «научно-технический прогресс» вообще и стремление прямо управлять им, в частности. Суть доморощенного мифа состоит в том, что XX в., соединив науку, техническое творчество и производство, открыл невиданные ранее возможности для создания новых предметов, услуг, целых областей деятельности. Не одно поколение советских экономистов сделало карьеру на политэкономическом обосновании закономерности этого эпифеномена и его особой эффективности в условиях социализма, тогда как другие — на критике рыночных механизмов осуществления процессов НТП, незаметно переходившей в отсеивание зерен от плевел и выискивание тех полезных технических и организационных моментов запад¬ной инновационной практики, которые не грозят антирыночной добродетели социалистического способа хозяйствования,
Простая истина, с моей точки зрения, состоит в том, что сам по себе XX век не обладает никакими естественными особенностями по части науки и техники, а так называемый НТП является вполне искусственным образованием — сознательной инновационной стратегией поведения передовых фирм в условиях нынешней ры¬ночной конкуренции  .Этот факт был отмечен уже в названной работе В. Хартмана и В. Штока. В огрубленной схеме смысл их рассуждения следующий.
Противостоя тенденции снижения нормы прибыли (обусловленной относительным ростом основной части капитала ввиду повышения технической оснащенности рабочего места, ростом затрат прошлого труда), фирмы вынуждены расширять объемы производства, продаж и прибыли, увеличивать производительность труда, снижая тем самым фондоемкость продукции, ускорять оборачиваемость капитала. На перенасыщенном рынке это ока¬залось возможным сделать, с одной стороны, постоянно создавая новые потребности покупателей, выбрасывая на рынок качественно новые товары и услуги, а с другой — модернизируя и революционизируя технологию их производства. Желание постоянных продуктных и технологических инноваций осуществляется за счет включения науки и инженерии в систему деятельности фирм, в жесткой ориентации их на ускорение инновационных процессов. Наука, техника и производство слились — при ведущей роли последнего — в единую порождающую и использующую инновации машину  . (С точки зрения научных и инженерных исследований происходит складывание так называемой системы «индустриальных исследований» – Industrial Research, IR.)
Внешне это выглядит как стремительно обновляемая для потребителя продукция, невиданный ранее рост ее разнообразия, поразительно короткие сроки выполнения сложных заказов и т. п. Для фирм это означает отказ от жестких и инерционных организационных и техно-логических структур, создание рисковых фирм и рисковых капиталов, диверсификацию производства, сочетание крупных структур и малых фирм, переобучение кадров, переход на наукоемкие производства и т. д.
Инновационное поведение фирм может управляться с государственного уровня — за счет финансирования, поощрительного налогообложения, правовой и организационной поддержки.
Но управлять можно лишь тем, что движется: мало¬продуктивно — крутить руль стоящего автомобиля, еще менее — если в нем отсутствует двигатель, и совсем бессмысленны манипуляции с его макетом. Какие бы усилия ни предпринимали органы вышестоящего руководства по отношению к отечественным предприятиям, научным и проектно-конструкторским организациям ради ускорения мифического научно-технического прогресса, все они бессмысленны, если главное действующее лицо — советская фирма — не помышляла ни о каких инновациях, более того — не имела к этому никаких предпосылок.
Нелицеприятная правда заключена в том, что советское хозяйство принципиально антиинновационно, исторически сложилось как таковое. В этой истории две тесно связанные линии.
Одна из них — фундаментально-идеологическая, вытекающая из веры в обладание истинным («научно-обоснованным») знанием как источников социальных зол, так и принципов построения совершенного общества. Все, что мешало достижению очевидных целей, выражало сомнение или недостаточно быстро ориентировалось в новой ситуации, должно было исчезнуть. Если деятельность буржуа всех рангов (включая крестьянина как независимого производителя и собственника хотя бы на продукты своего труда) не поддавалась «учету и контролю», не поворачивалась в сторону реализации поставленных властью целей, то она должна была перестать существовать. Переход к прямому «управлению»   всей машиной производства, а следовательно и распределения был логическим следствием столкновения взявшей верх идеологии и противостоящей реальности. В немалой степени этому способствовали, до невероятия ускорив процесс практической победы данной идеологии, чрезвычайные условия гражданской войны, которые оправдывали и сделали возможной любую диктатуру. Именно здесь, в форме военного коммунизма, была применена модель прямого «управления» всеми процессами сверху донизу, распределительная по своей сути и использующая силу для поддержания намеченных распределительных отношений  . НЭП был краткой передышкой, давшей стране возможность выжить. Но он означал частичную потерю власти управлять в условиях относительной свободы производителя. Модель прямого и полного «управления» всеми процессами производства и распределения оказалась понятнее и казалась более эффективной для реализации выдвигаемых целей (общегосударственных, военных, внешнеполитических, следующих из представлений об общественном идеале). «В чем мы усматриваем наиболее яркие черты нового хозяйственного этапа? — пишет в 1930-м году председателю Госплана СССР Г. М. Кржижановскому идеолог новой системы хозяйствования С. Г. Струмилин.— В области сельского хозяйства — это прежде всего крутой перелом в темпах коллективизации деревни в сторону их ускорения... Ликвидация кулака как класса при сплошной коллективизации бедняцко-середняцких масс деревни ставит совершенно по-новому все проблемы и методы планирования сельского хозяйства. От косвенного регулирования на него воздействием через рынок и цены мы получаем возможность прямого оперативного планирования сельскохозяйственного производства, как это до сих пор было возможно только по отношению к обобществленному сектору производства»  .
Переход к прямым оперативным методам управления по отношению к промышленности начался несколько раньше — в 1926—1927 гг. и продолжался в после¬дующие годы. В июне 1927 г. ЦИК и СНК СССР приняли новое «Положение о государственных промышленных трестах». Если по «Положению» 1923 г. главной задачей треста являлось извлечение прибыли, то новое «Положение» определяло его как государственное промышленное предприятие, «действующее на началах коммерческого расчета в соответствии с плановыми заданиями»  . Оперативно-плановые методы управления захватывали как собственно производственные, так и распределитель¬ные процессы. В связи с этим продолжалось синдицирование различных отраслей промышленности, а синдикаты из организаций, объединявших группы трестов — производителей однородной продукции в сфере сбыта этой продукции, закупки сырья и планирования торговых операций, превращались в органы административно¬го распределения промышленной продукции. «Для ускоренного развития индустрии в условиях ограниченных материальных ресурсов усиливалось значение централизованного планового распределения большинства видов продукции промышленного назначения... В плановом порядке, чего не было раньше, распределялась теперь большая часть продукции треста и устанавливались цены...»  . В этих условиях «усиление роли синдикатов во всех отраслях их деятельности — сбыт, определение размера и ассортимента промышленной продукции, снабжение сырьем и материалами, концентрация финансово¬го хозяйства и техническое обслуживание производства — привело к усложнению функций большинства синдикатов, к их постепенному врастанию в аппарат управления промышленностью... объективно необходимое усиление планово-распределительных методов в управлении промышленностью привело синдикаты к концу 1928 г. к утрате связей с рынком и частичной атрофии хозяйственных стимулов»  . Сходные преобразования происходили в конце 20-х годов в финансовой системе:
«Госплан продолжал проводить линию на неуклонное подчинение ее плановому началу» в противовес поддерживаемой в то время линии НКФ на то, чтобы банки и другие кредитные учреждения вели определенную «политику» в системе экономических отношений с другими субъектами экономической деятельности. Ту же линию плановой централизации укрепляла введенная в 1918 г. монополия внешней торговли.
Народное хозяйство превращалось в единую машину, механизм, действующий на основе народнохозяйственного плана, «плана как системы цифровых заданий всем отраслям хозяйства»  , доходящего «до предприятия и цеха и даже до станка и рабочего места»  , ставшего таковым — именно директивным документом, а не совокупностью контрольных цифр — уже к 1928 г. (См.: 3. К. Звездин, указ. источ., с. 151). Выразителем этой машины стал его верхний управленческий уровень — сам Госплан: «...в качестве первой и самой элементарной предпосылки такой организации необходимо мыслить себе полное единство, цельность и строжайшую соподчиненность на всех ступенях сверху донизу всей плановой системы органов. Плановая система должна работать, как хорошо выверенный хронометр. Никаких перебоев, ни¬каких отступлений от раз установленных сроков. Строжайшая плановая дисциплина, ибо неисправность даже в самом мелком колесике или винтике плановой машины может затормозить действие всего хозяйственного механизма»  . Естественно, что идеал своей собственной организации управляющий орган рассматривал в качестве идеальной организации всего хозяйственного организма  .
Машинное представление хозяйственного организма выражается также в том, что с ним обращаются как с машиной — его инженерно проектируют и конструируют  . Единственная специфика в том, что если эта машина — социальная, то и проектирование оказывается социальным: «... для того, чтобы именно социальные конструкции могли творить инженеры, чуждые нам иной раз по духу (речь идет о возможности привлечения к работе Госплана спецов старой школы. - Б. С.), мы должны с особым  ударением подчеркнуть роль тех ценных установок партийных и правительственных директив, в пределах которых мы строим свои планы. Так вот, если вы этим специалистам-инженерам дадите вполне определенное задание, какую социальную структуру им предстоит построить, и используете их технические знания только для того, чтобы в пределах этого задания они вам вычертили рабочие чертежи и дали все схемы заданной постройки, тогда вы и этих инженеров-специалистов запряжете в самую плодотворную работу по строительству коммунизма»  . Правда, Г. С. Струмилин затем резко сужает класс «подлинных» социальных инженеров (как полностью адекватных этому понятию, оставляя специалистам лишь частичную функцию в этом процессе), уточняя: «Но если отвлечься от этого образа социального инженера, который пока можно было бы применить только к некоторым нашим вождям...»
Что же остается на долю остальных участников процесса социалистического строительства? Точное исполнение, помноженное на энтузиазм исполнителей: «Директор завода — не хозяин предприятия, а только подотчетный агент советской власти»   . «Лозунг развернутого социалистического наступления... предполагает охват и активизацию в этом движении широчайших трудящихся масс. Эта активизация вокруг задания выполнить пятилетку в четыре года уже осуществляется в формах рабочего изобретательства и массового ударничества, социалистического соревнования и мобилизации встречных промфинпланов»  .
Подобный анализ можно и нужно продолжать. Он необходим, чтобы понять логику действующей и по сей день машины, в которой все преступления сталинщины можно рассматривать как перегибы, как необязательные предельные состояния, но они не являются аномалией, они вполне органичны этой машине, которая все рассмат¬ривает как свое собственное средство. Политика сталин¬щины покоится на фундаменте ее экономики, что не исключает идеологических источников появления самой экономики. Экономика прямого «управления» производством и распределением неизбежно содержит в себе все те черты, с которыми мы теперь вынуждены бороться: дефицит и низкое качество продукции, бессмысленное ценообразование, бесправие в отношениях с «верхами», сочетаемое со вседозволенностью по отношению к «ни¬зам», общая безответственность и незаинтересованность в деле. Очевидно, что подобная машина принципиально несовместима с системой хозяйствования, где лидерами являются фирмы, осуществляющие инновационное поведение, шире — активные независимые производственные, организационно-деятельностные субъекты,  которые формируют потребности, диверсифицируют производство, активно вовлекают в этот процесс тех, кто может быть полезен, хочет и способен действовать, исследовать, думать..
Самым бедственным наследием управленческо-бюрократической машины являются даже не она сама и ее монолитность, т. е. невозможность ее частичных исправлений, понуждающая уничтожить ее целиком (теоре-тически очевидный, но практически маловразумительный тезис, поскольку по своей монопольной природе она не оставила ничего рядом с собой, а время строительства нового может оказаться непосильно большим для выживания всей системы). Главное в другом: эта машина уничтожила, в том числе на генетическом уровне, то, что зовется предпринимательством, в менее шокирующих для нас формах — предприимчивостью, то, что может быть названо субъектами социальной деятельности. Если в самые страшные времена их уничтожали физически, то затем — невостребованностью. Поэтому мы должны начинать с кропотливой, многотрудной и не дающей моментальной отдачи работы по выращиванию таких субъектов — обеспечивая им инкубационную защиту от старой агрессивной среды и в то же время не разрушая их жизнестойкость, способную преодолевать эту среду.
Вторая исторически сложившаяся антиинновационная — как мы теперь понимаем — линия состоит в том, что в рамках административно-командного метода прямого «управления» в стране была создана мощная, в свое время относительно эффективная, но крайне инерционная технико-технологическая система «поэлементного» производства и совершенствования. Именно она, с ее противостоянием радикальным путям развития и интенсивным способам создания чего-то принципиально для себя нового, оказалась не в состоянии соперничать с инновационными механизмами развития, которые возобладали после второй мировой войны.
Складывание технической системы производства в нашей стране происходило тогда, когда не стоял вопрос — что производить. Важно было произвести известные виды продукции, обеспечив потребности страны в целом, населения, а также самой производственной системы: вооружение армии, «ситчику... комсомолкам», 100 тысяч тракторов деревне, чтобы она пошла за нами, определенное количество миллионов киловатт-часов электроэнергии, которое, наряду с советской властью, обеспечит победу коммунизма, и т. д. Причем надлежало сделать это быстро, экономно и эффективно, демонстрируя новые принципы хозяйствования, не растрачивая лишних усилий, сбалансировав все элементы производственных циклов. Мне не ясно, почему предметом осознания не стал тот факт, что в качестве идеальной модели всего народного хозяйства была принята схема конвейера с его идеальной — с технической точки зрения — организацией труда: «изделие» разбивается на части (элементы), и отдельные «заготовительные» цеха изготавливают их, с тем чтобы собрать затем целое. Конвейер — прекрасно проектируемая социально-техническая система, выражающая идеал прямого «управления». Конвейерное производство показало свою эффективность на капиталистических фирмах целой эпохи. Но все капиталистическое производство, живя законом рынка (экономики), а не производства сложной технической системы, оставалось — с точки зрения идеальных представлений управленцев прямого типа — во власти стихии. В нашей стране мы могли себе позволить по¬строить всю систему по конвейерной идеальной схеме, разбив весь вещный мир на отдельные изделия и его элементы, а затем обеспечив их производство и сборку.
Научно-техническое развитие в конвейерной системе возможно за счет двух механизмов (если не считать постановки на старый конвейер принципиально новой модели, что тем труднее, чем масштабнее выпускаемое изделие; если таким «изделием» служит вся национальная продукция, то задача обновления становится неразрешимой). Во-первых, можно в определенной степени совершенствовать каждый элемент только в той мере, в какой он не будет требовать изменения соседних элементов и тем более крупных блоков системы: можно совершенствовать карбюраторный двигатель, но нельзя заменить его на дизель, поскольку это требует перестройки целой конвейерной подсистемы. Производство каждого достаточно крупного элемента конвейерной системе обрастает своим научно-инженерным обслуживанием, но сути это не меняет: система совершенствуется в пределах элемента; все, что требует переделки соседних элементов (кстати, совершенствуемых рядом, параллельно по своим программами) оказывается «радикальным» нововведением, крайне трудно реализуемым  . Во-вторых, радикальное в обычном смысле слова новшество все же может появиться  экстенсивным путем — за счет появления рядом со старой системой новой конвейерной «нитки» сборки и новых заготовительных цехов (так создавались ракеты, ядерное оружие  и т. п. «изделия»). Подобный способ роста предполагает определенную открытость системы, возможность черпать откуда-то ресурсы на создание новых конвейерных «ниток». Реально ресурсы черпались из других хозяйственной системы — деревни, социальных, технических инфраструктур. Принудительность мер перераспределения при этом неизбежна.
Достаточно очевидно также, что до определенного момента система по-элементного производства и  совершенствования с экстенсивными способами создания новшеств может не только конкурировать с системой, но даже местами обходить ее, поскольку это все же механизм совершенствования, в определенной мере развития, а не воспроизводства старого (с этой точки зрения мы пионеры программно-целевых методов управления  ), к тому же способный принудительно концентрировать усилия всей системы на отдельных частях, перераспределять ресурсы в ее пользу. Именно этот механизм позволил стране выиграть Великую Отечественную войну. Ясно также, что принуждение всех видов (включая лагерное) является нормальным способом функционирования этой системы.
Но также ясно, что эта принудительно-распредели¬тельная система прямого «управления» с ее частичными улучшениями и самоуничтожением собственных частей ради решения приоритетных задач не может выдержать конкуренцию с таким мощным «взрывным» механизмом развития, как инновационное поведение свободных производителей, поддержанное системой государственного регулирования и финансирования. Множество самых разных субъектов экономической по ближайшим целям и социально-экономической по реальному содержанию деятельности объединены одной стратегией и — при всей их разнородности и конкурентности — работают, по сути дела, друг на друга. (Я не обсуждаю насколько неизбежна стадия инновационной экономики в контексте мирового развития, есть ли ей альтернативы, в чем ее общественные издержки и возможные катастрофические последствия, как не обсуждают этого и для системы поэлементного совершенствования. Все это серьезные вопросы. Сейчас речь идет лишь о перспективах конкуренции между этой экономической организацией и тем, что создано за десятилетия в нашей стране.)
С этой точки зрения перестройка в нашей стране неизбежна. Начало ее не столько в том, что система изжила себя — она в принципе может существовать сколь угодно долго, даже уничтожая своих членов (не-посредственно или через разрушение среды их обитания). Ее неадекватность проявилась вовне, в сравнении страны как целого в военной и экономической областях. Именно поэтому перестройка исходно носила «верхушечный» характер. Она не могла не быть революционной, ибо предполагает слом базисных отношений за счет активности надстройки. Наиболее уязвимое место — отсутствие нужной энергии у этой надстройки в силу того, что система не оставила готовых субъектов деятельности, превратив всех в очень плохих исполнителей. И все же нет другого пути, кроме выращивания из себя этих субъектов и, при четкой постановке целей, создания коллективной стратегии движения.
Возвращаясь к книге, заметим следующее. Она удовлетворяет прежде всего познавательные запросы, информируя о чужом опыте, а также дает определенные средства тем, кто уже осуществляет инновационную деятельность. В нашей стране таких субъектов крайне мало — элементы параллельной экономики в виде кооперативов, совместных предприятий и т. п. немногочисленны, а способ их поведения во многом детерминируется общей средой  . Методические и иные работы по инноватике окажутся практически полезными тогда, когда отечественная экономика выйдет на соответствующий путь.
Ситуация нашей страны в этом случае не нова для мира — обсуждается в концепциях «модернизации» (практически у нас неизвестных), для которых основная проблема — громадные сложности восприятия новой, т. е. инновационной, системы организации хозяйствования для инокультурных сред. Сложности для отечественной системы принадлежат к крупнейшим в силу ее противостояния практически по всем параметрам.
Подобные сложности сохраняются и для Венгрии, несмотря на ее относительную продвинутость в области реформ — она начала их раньше и позже встала на путь той формы управления, от которой мы теперь хотим избавиться. Но даже для Венгрии главной проблемой являются люди — дефицит тех субъектов деятельности, которые в силах воспользоваться новой ситуацией, открытой вновь целой гаммой правовых и организационных мероприятий. Инновационное поведение также не является определяющим для венгерских фирм. Этим задается жанр предлагаемой читателю книги. Она написана главным советником Бюро Совмина ВНР, специалистом по вопросам научно-технической политики. Наряду с прекрасным знанием обстановки внутри страны, автор на собственном многолетнем опыте знаком с организацией хозяйственной деятельности капиталистических стран, прежде всего Японии. И на этом фоне весьма знаменательно, что исследование направлено не главным образом на венгерский опыт в области ново¬введений, но опять-таки на мировой как на образец, относительно которого Венгрия еще должна определиться.
Отметим деталь, которая, как мне кажется, определи¬ла всю архитектонику книги. Видимо, будучи неудовлетворенным практически сложившейся ситуацией, автор пытается преодолеть ее теоретически, рассматривая инновационность не как нечто специфическое, характерное для современных развитых капиталистических фирм (а отсюда, естественно, сложность переноса феномена в условия социалистического хозяйствования), но в качестве общеисторического механизма развития деятельности, по отношению к которой отмеченное поведение фирм является лишь одной из разновидностей. Все же остальные могут достаточно просто влиться в этот процесс — точнее, освоить его наиболее современные формы, поскольку, принадлежа истории, они так или иначе владеют им: надо лишь верно понять новые оттенки общей закономерности и учесть их в практической ра¬боте. Именно этим, на мой взгляд, объясняется попытка автора строить общую теорию инновационной деятельности, обращаясь к информационно-кибернетической парадигме. Таким образом, читатель может найти в этой книге детальный сравнительно-исторический анализ инновационной практики развитых капиталистических стран и оригинальную теорию инновационной деятельности как общеисторического процесса.